Чтение онлайн

– Диана!

Но она не отступала. Давила, но не пыталась вломиться в глубину меня. Ее не интересовали ни мои эмоции, ни желания, ни мысли. Она пыталась всунуть в меня что-то… Какой-то образ… Кусочек памяти… Хотела поделиться тем, что было у нее самой.

Да бери же! – чувствовал я ее раздражение.

Парк был совсем небольшой, лишь в дальнем конце, за маленьким прудом, где кусты казались совсем непролазными, внутри была крошечная полянка, на которую никто не забредал – никто, кроме нее.

Прячась за кустами, чтобы никто ее не видел – ни ее, ни путь к ее тайной полянке, – она скользила сюда. Опустив голову, сжавшись в комок, отчего горб выпячивался еще больше, не видя никого и ничего, – и все равно чувствовала чужие взгляды, обжигающие, как хлест крапивой, когда ее замечали.

Эти взгляды были хуже чем зеркала…

Зеркала она ненавидела – зеркала и то чучело в них, сутулое, горб почти выпирал из-за лопаток, и на странно короткой шее, почти не заметной между плечами, голова огромная, круглая, почти лысая, с выпученными белками глаз. Чучело, в которое какой-то злой шутник загнал ее. Почему-то она глядела на мир из этого чучела. Была им.

Она старалась не глядеть в зеркала, она воевала с ними, она почти научилась их побеждать, но чужие взгляды! От них некуда было деться. Она могла опустить глаза и все равно чувствовала их. Словно снова оказывалась перед зеркалом, от которого не могла отвести глаза, пока те сами не отводили от нее взгляда. О, эти взгляды хуже зеркал, гораздо хуже, это были злые зеркала, злые и живые: они кричали, кричали не словами, а чем-то таким, что было злее и больнее слов.

Они были разные, как разными бывают лица и голоса, но в каждом из этих взглядов было одно и то же: отвращение, и брезгливая жалость, и досада. Досада, что вот эта уродина опять попалась на глаза, ходит по земле, портит этот чудесный солнечный день…

Она чувствовала их, даже не отрывая глаз от своих стоптанных туфель, с трудом налезших на ее несоразмерно большие ступни, крупные, широкие, какие-то даже не то что мальчишеские – мужские. Она чувствовала их, когда они даже не смотрели на нее. Тогда, правда, это было не так больно. Тогда они переставали быть злыми зеркалами, отражавшими ее…

Тогда что-то другое отражалось в них, но это было неважно, она помнила, как они могут отражать ЕЕ. Какой ОНА отражается в них, и ей хотелось кричать, ей хотелось содрать с себя это чучело, хотелось пропасть из этого мира зеркал и обжигающих взглядов, и она спешила, семенила своими слишком большими ступнями в стоптанных туфлях, опустив глаза, бежала в парк, в дальний угол, куда редко кто заходил, а если и заходили, они не знали, что кусты на том берегу пруда не сплошные заросли, что в середине есть полянка…

Она лежала на траве, свернувшись клубочком, пока не успокаивалась, со страхом ощущая, как какое-то злое зеркало приближается, она не могла видеть, но чувствовала сквозь листву кустов, через полотнище пруда, – она знала, что где-то по дорожке, с той стороны пруда, идет, движется это злое зеркало, и она замирала, боясь выдать себя, пока не осознавала с облегчением, что и на этот раз зеркало удаляется, оставляя ее одну, оставляя в покое наконец-то…

Я вырвался из вязкого морока.

На жалость меня решила купить? Как вам тяжело, бедным, приходится с вашим чертовым даром?..

Она все еще давила, накатывала, вдавливала в меня – этот маленький островок спасения в океане злых зеркал…

Я задавил в себе эту картинку. Затушил, как фитиль свечи. Но не закрывался совсем, не выдавливал из себя ее лавандовое щупальце.

Ах ты моя бедная… На, красавица!

Двор, заросший кустами, только проезд к гаражу и проход к колодцу, и вот еще проплешина за углом конюшни.

Шагов шесть в ширину. Сухая листва скрадывает неровности, но по краям заметны холмики.

И я знаю, что не только по краям. Не первый раз я вижу такие полянки…

Чего я еще не видел, так это чтобы полянка была таких размеров.

Бесконечный путь от центра полянки, по спирали, по спирали, по спирали через проплешину наружу, к краю, который все никак не приблизится, и каждый шаг – еще один холмик…

Холмик.

Да, холмик.

И холод, вдруг пробирающий и сковывающий, от которого перехватывает дух. Холод, который не на коже, не в висках, а внутри, в дрожащих руках, в пустоте под ложечкой. В сердце.

Семьдесят пять шагов. Семьдесят пять холмиков.

Холмиков…

Я чувствовал ее лавандовое касание, лишившееся силы, остановившееся, замершее.

Их тебе не было жалко? Их не жалко?!

– Не кричите. – Ее голос мазнул по коже, как лед.

И тут же изменился, стал прежним, спокойным и бархатистым:

– Жалость? Кто говорит про жалость…

Щупальце шевельнулось, возвращаясь туда, куда я ее пускал. Она навалилась вновь. Не меняя меня, но вдавливая в меня образы, раздувая их как можно ярче.

И опять накатило: трава, кусты вокруг, маленький зеленый островок – среди серебристо-синего моря злых зеркал. Островок, такой маленький, такой хрупкий…

Здесь она могла хоть немного побыть одной – без зеркал, самой собой.

Нет, не совсем одна. Здесь, в кустах, тоже были зеркала – не такие большие, как те, с какими ходили люди, некоторые совсем крошечные, но зато незлые.

Об них она не обжигалась, коснувшись. В этих маленьких зеркалах она была другой, совсем другой… не красавицей, нет – в этих зеркалах красавиц не было вовсе, это были совсем другие зеркала, но и не пугалом с горбом, которое отравляет все вокруг своим горем.

Она не боялась их коснуться, и она даже могла их… погладить?

Она могла дать им семечек, покрошить хлеб или принести кусочек колбасы, но не это, не только поэтому теплели эти маленькие зеркала. Она могла… очистить их?

Убрать настороженность и испуг, рябившие поверхность маленьких зеркал.

А потом… согреть?

Чуть надавить, собирая в комочек, который должен катиться к ней, потому что она не обидит, нет, не бойся…

И эти зеркала, эти маленькие глазки становились теплыми. Легкими и радостными, как их лапки, мягкие кошачьи, упругие и быстрые беличьи, цап-цапающие воробьиные, – робкие, а потом дружелюбные, как улыбки, какие она видела только в фильмах, на нее никто никогда не смотрел с такой улыбкой, она бы все отдала, чтобы кто-то хоть раз на нее так взглянул…