Чтение онлайн

– А чтоб не догадались, куда погонят, – сказал он, сразу разгадав эту уловку немцев. Мария удивилась.

– Ой, как вы сообразили! А я вот не смогла. Все думала: ну они же неглупые, к тому же все у них продумано до мелочей – зачем продукты? Ведь все с убитыми побросали в ямы.

– Дурное дело нехитрое, – сказал он и, может, впервые за утро внимательно посмотрел на нее. Ее юное личико, взгляд серых, широко раскрытых глаз были уже тронуты страданием, видно, досталось и ей в этом местечке. – В Менске родители есть?

– Мама была. Семнадцатого июня уехала в Ставрополь к тете. Не знаю теперь, вряд ли вернулась.

– Вряд ли успела.

– Не успела. Кто думал, что фронт так быстро откатится. Покатился без удержу.

– Да, на фронте теперь не малина. Кровавое месиво!

– А вас на фронте? – кивнула она в его сторону с вдруг загоревшимся любопытством во взгляде.

– Что на фронте?

– Ну ранило на фронте?

– А откуда знаешь, что ранен?

– А с палочкой. Вчера видела. С улицы подсмотрела.

– Вот как! Ты уже и подсматриваешь?

– Да нет, я не нарочно. Просто проходила мимо, а вы шли с палочкой. Так хромали, так хромали, что мне жалко стало.

Агеев озадаченно промолчал. Сегодня после всего, что произошло у него с этим начальником полиции, ему самому было жалко себя, и неожиданно сочувствие Марии тронуло его.

– Ничего, ничего. Как-нибудь, – грубовато утешил он девушку, но больше себя самого.

Заплатку он уже дошивал, на довольно сношенные каблучки ее туфель надо было подбить и набойки, но у него не было, чем подбить, и он тряпкой старательно начистил их светлые носки.

– Уже сделали? – обрадовалась Мария, вскакивая со скамейки. – Ой, как хорошо!

– Не слишком хорошо, – откровенно признался он, в самом деле мало довольный своей работой, и улыбнулся – впервые за сегодняшний день. – Авось как-нибудь научусь! Не пройдет и месяца...

Прижав к груди обновленные туфельки, Мария тихо спросила:

– Наверное, пока заживет рана?

– Именно, – сказал он. – Пока заживет.

– А потом?

– Потом видно будет.

С внезапной грустью в глазах она бросила взгляд на улицу.

– Завидую вам. Если бы я знала куда... Ни дня бы здесь не осталась. Я бы на фронт пошла, я бы их убивала...

Это уже было серьезно, и он промолчал. Что-то поняв, она замолчала тоже, однако не уходя от него и все сжимая в руках отремонтированные туфельки.

– На фронте есть кому бить. А для вас и тут должно найтись дело...

– Какое? – быстренько спросила она.

– А это надо подумать. Сообразно обстоятельствам.

Она еще недолго постояла молча, о чем-то размышляя или, быть может, ожидая услышать от него что-то. Но Агеев подумал, что и так сказал лишнее, что ему теперь следовало остерегаться – кто знает, не значится ли и ее подпись в блокноте начальника полиции Дрозденко?

Наверное, она поняла его молчание по-своему.

– Как вам заплатить?

– А как хотите. Можно хлебом, можно картошкой. Или яблоками.

– Ну, яблок у вас своих вон сколько!

– Тогда поцелуем.

– Ну скажете!..

Немного постояв молча, она, не прощаясь, повернулась и выскользнула на улицу. Он остался в беседке. Очень хотелось ее увидеть, услышать ее то радостный, лукавый, то опечаленный голос; что-то она заронила в его омраченную душу, какое-то душевное родство стало медленно, но явно сближать их, этих двух разных людей, волею случая оказавшихся в одном местечке. Когда спустя четверть часа Мария вернулась с туго набитой авоськой, лицо ее, уже без тени былых забот, светилось радостным дружелюбием; торопясь, она стала выкладывать на стол какие-то куски и свертки, обернутые в клочья старых газет.

– Вот это вам... за работу. Это чтоб заживали раны... Это варенье, грибы сушеные...

– Зачем столько! – воспротивился он. – Вы что, в самом деле? За одну заплатку?..

– Вот это масло. У тетки же коровы нет, так что понадобится.

– За одну заплатку?! – едва не взмолился Агеев.

– Не за заплатку. За то, что вы... Что вы есть такой...

Она выложила все на стол поверх его инструментов и метнулась к выходу, радостно озадачив его своей добротой и трогательной признательностью за ерундовую, в общем, услугу. Но, видимо, в этой услуге она увидела нечто большее, чем заплатанная туфля, и эта ее прозорливость невольно отозвалась в нем тихой, робкой еще благодарностью.

Недолго посидев в беседке, он проковылял в сарайчик и занялся раной, которая тупой болью неотвязно беспокоила его с ночи. Особенно когда он пытался ходить. Агеев размотал сбившуюся, со следами гнойных пятен повязку, конец которой, однако, основательно присох к верхнему краю раны, и, пока он отдирал его, почти взмок от пота и боли. К его удивлению, опухоль над коленом уменьшилась, болезненно набрякшие ткани по обе стороны раны потеряли напряженную плотность. Агеев выбросил расползшиеся ломтики сала, подумав, что теперь, может, обойдется и так, и туго перетянул ногу прежней повязкой, подложив под нее чистую, сложенную вчетверо тряпицу. Наверное, надо было перекусить, он давно уже ощущал сосущую пустоту в желудке и с палочкой в руке вышел из хлева.

Возле его беседки на скамейке сидела старушка в темном толстом платке, с такой же, как у него, палкой в руке. Она явно дожидалась кого-то, и Агеев приковылял к ней сзади.

– Вам кого, бабушка?

Бабуся не спеша обернулась, взглянула на него отсутствующим взглядом глубоко упрятанных под костлявые надбровья глаз.

– Мне во ботиночки внучке... Каб починить... Одна внучка осталась, ни отца, ни матери. Дык, сказали, тут чинять в поповской хате.

– Чинят, да. А что, ботиночки сильно поношены?

– Дык паношаны... Вот! Новых жа няма, где я возьму. Теперь жа не купишь.

– Теперь не купишь!

Он взял из ее рук связанные узловатыми шнурками детские ботинки, до того разбитые – с проношенными подошвами и сбитыми задниками, с дырами на сгибах, – что ему стало тоскливо: как их починить? Но бабка, будто приговора, ждала его слова, и он, вздохнув, не смог отказать ей.

– Ладно, как-нибудь сделаем. Сегодня к вечеру.

– Дякуй табе, сынок, дякуй. Я ж в долгу не останусь, отблагодарю. Хай тябе бог ратуе...