Чтение онлайн

– Я недавно думала об этом, – сказала Одноклеточная, – и я не поняла, что заставляет стремиться к свету отдельного человека.

– Может быть, естественное сотрудничество? – сказал Мафусаил. – Нам ведь хорошо вместе.

Толпа у их ног уже оформилась и разделилась на две хорошо различимые части. Никто из людей, движущихся внизу, не произнес ни слова.

– И все равно мне страшно за себя, – сказала Одноклеточная, – во мне не осталось ничего своего. Во мне исчезла совесть, а осталась ненависть. И я не знаю, что мне с этим делать.

– Страдать, – ответил Мафусаил, – совесть – это хорошо дрессированная ненависть, не более.

Две толпы молча двинулись навстречу друг другу. Слышался лишь едва различимый гул.

– Как ты думаешь, мы могли бы их остановить? – спросила Одноклеточная.

– Очень просто. Для этого нужно найти нервный узел и разрушить его. Все этим руководят несколько человек.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что, что бы ни творила толпа, это всегда кому-то выгодно, – сказал Мафусаил.

– А что бы ни творил человек, это всегда кому-то мешает, – продолжила Одноклеточная. – Сейчас меня преследуют сразу несколько таких пиявок, хотя я почти ничего не совершила. Меня преследует мафия, Охрана Порядка, наверняка люди из сумасшедшего дома.

– Неужели это тебя волнует?

– Ничуть. Я могу сама расправиться с ними.

Две толпы, наконец, сошлись. Люди бились молча, был слышен только звук ударов и треск – возможно, ломающихся палок, возможно – костей. Не было ни криков, ни стонов.

– Многие погибнут? – спросила Одноклеточная.

– Скорее всего, никто. Но многие будут искалечены. Подобное происходит каждую ночь, во всех районах города, во всех городах, по всей планете. Но происходит в разных формах, и не всегда так открыто, как здесь. Люди наивно полагают, что самый страшный век истории уже почти закончился. То же самое они думали в конце любого века.

– Люди наивно полагают, что самый страшный век истории уже почти закончился, – медленно повторила Одноклеточная, – а что же дальше?

– Ничего нового, всего лишь войны.

– А как же политики, а как же мудрые правители государств?

– Всех мудрых правителей за последние три тысячи лет можно сосчитать на пальцах. Знаешь, почему историю можно изучать, начиная с раннего детства?

– Почему?

– Потому что дети хорошо понимают причины исторических событий и причины поступков исторических лиц – действительные причины, а не затуманенные домыслами историков. Это именно те причины, которые побуждают детей драться в песочнице. Тебе еще интересно смотреть?

– Нет.

– Тогда пойдем. Я немного провожу тебя, а потом мы расстанемся.

– Навсегда?

– Навсегда.

– Но почему?

– Потому что мы никогда не поймем друг друга. На земле был всего один человек, понимавший меня. Она погибла. Очень давно.

– Я понимаю это, – сказала Одноклеточная, – у меня тоже была только одна подруга за всю жизнь. И она тоже погибла. С тех пор меня уже никто не понимал. Я знаю, что понимание – большее, что может дать один человек другому. Правда, есть люди, у которых нечего понимать, и есть такие, которых понять слишком сложно. И те, и другие несчастны; и те, и другие не знают, что они несчастны. Я часто думала, умирает ли человек навсегда, или часть его души остается жить в ком-то.

– Или в чем-то. В конце концов, для этого мы и проживаем свои жизни – чтобы не умереть навсегда. Конечно, остается. Но только часть.

– Я хочу подарить тебе это, – Одноклеточная сняла с шеи цепочку, – пусть часть меня останется с тобой.

Они спустились с трибуны и шли в сторону Четырнадцатой Авеню. Шум на стадионе усиливался, но стадион остался позади. Пахло ночным городом; ночной город, в котором нет людей, имеет совсем особенный запах. Вокруг не было никого – ночь уже отдала всю свою темноту.

Мафусаил взял цепочку в руку.

– Это дорогая вещь, – сказал он.

– Ты можешь определить это в темноте?

– Да, потому что я знаю эту цепочку и ее историю. Спасибо за подарок.

Они немного прошли молча. Воздух становился холоднее и подвижнее – порывы ветра закручивались вокруг самих себя, приподнимали в воздух беспризорные бумажки и прошлогодние листья.

– Что ты знаешь о Листе? – спросила Одноклеточная. – Слышал что-нибудь?

– Могу рассказать о нем все. В данный момент он сидит в тюрьме. Он подписал документ, который будет стоить ему десяти-двенадцати лет свободы. После выхода из тюрьмы он уже никогда не будет работать хирургом и никогда не повторит свою сумасшедшую операцию. Он никогда не станет гением и навсегда разочаруется в своей судьбы. И напрасно – судьба лучше знает, что ей требовать от людей. Он никогда не увидит свою жену и дочь. Ты ведь спасешь его дочь?

– Конечно. Но почему он ее не увидит?

– Ты сама решишь так.

– Сейчас мы расстанемся?

– Да, – сказал Мафусаил, – но я ошибся. Мы расстанемся не навсегда. 

Утро. Мокрый мальчик привязал веревочкой кусок пласт­массы и тоскливо таскает его по лужам. Вот, наконец, он понял унылую безнадежность своего занятия, выпустил веревочку из рук и поплелся в никаком направлении с никакой целью. Проходя, он взглянул на незнакомую тетеньку, в глазах загорелся интерес и сразу погас. Тоска отступила, но лишь с тем, чтобы взять разбег и вернее запрыгнуть ему на плечи. Их глаза встретились, и Одноклеточная ощутила его тоску, как свою.

Тоска жалит неожиданно, именно тогда, когда все удается.

Она вспомнила одну из своих последних записей в дневнике, всего строчка: «Ужас – я не хочу идти домой». Та запись была сделана в пятницу, в конце рабочего дня. В тот день все складывалось прекрасно, замечательно, удачно. Удачно – и потому бессмысленно; бессмысленность спрятана под поверхностью вещей, как черная гниль под светлой картофельной кожицей. Мальчик, таскающий пластмассу по лужам. Символ пустоты бытия.

Она шагнула вперед и подняла руку. Пустое утреннее такси прошуршало мимо, но, передумав, остановилось. Одноклеточная села на переднее сиденье. Таксист включил счетчик и тронул с места, не спрашивая направления, как будто ему тоже было все равно куда ехать.