Чтение онлайн

И прежде чем я успел хотя бы осознать, что происходит, синьор Тассо забрал у меня фолианты, которые я принес, — он, видимо, был уверен, что отныне они принадлежат ему.

Не знаю почему, но запах старой, съеденной молью бумаги, царивший в магазине, а также воодушевление его владельца внушили мне уверенность. Я словно вернулся в довоенное время, внезапно оказавшись в мире, где нет места политической конфронтации. Тем не менее, войдя в кабинет, я испытал ужас при виде гравюр, висевших на стенах. Это были «Carceri di invenzione» — «Фантазии на темы тюрем», шестнадцать офортов, созданных тем же самым Пиранези в 1762 году; автор изобразил на них причудливые, ирреальные галереи и лестницы, ведущие в подземный мир, — быть может, в ад. На одном из офортов я прочел слова историка Тита Ливия, относящиеся к Анку Марцию, построившему в Риме первую тюрьму: «Ad terrors increscentis audacie» [4] .

— Вам нравятся «Тюрьмы» Пиранези? — спросил меня синьор Тассо, видя, что я не отрываю глаз от гравюр.

— Не очень. Они слишком мрачные, — ответил я.

— Да, верно. В «Тюрьмах», созданных Пиранези, изображено все то, что сковывает человека: страх и мука от сознания собственной смертности, огромность пространства, напоминающая нам о том, сколь мы сами малы, человек, превратившийся в Сизифа, осознающий, что его битва с жизнью заранее проиграна… Однако, пожалуйста, располагайтесь.

Поскольку оба кресла, предназначавшиеся для гостей, были заняты стопками пыльных книг, нам пришлось остаться стоять.

— Хотите чего-нибудь выпить? — предложил хозяин.

Мы с Монтсе отрицательно покачали головой, несмотря на то что у обоих пересохло в горле после утомительной дороги и от волнения.

— Ну, посмотрим, что вы мне принесли.

Синьор Тассо начал рассматривать товар — осторожно, но проворно, как человек, хорошо знавший, что именно держит в руках. Он бегло взглянул на обложки, на оглавления, проверил качество бумаги и состояние переплета каждого издания.

— Откуда вы взяли эту книгу? — поинтересовался он наконец, показывая на один из томов и при этом вопросительно подняв брови.

— Все они — из Испанской академии, — ответила Монтсе. Меня удивило, что она говорит по-итальянски очень правильно.

Синьор Тассо несколько секунд молчал, после чего произнес:

— Это очень ценная книга. Вы когда-нибудь слышали о Пьере Валериане?

Мы с Монтсе отрицательно покачали головами.

— Он был протонотарием папы Клемента VII. Он написал книгу под названием «Иероглифы, или Толкование священных букв египтян и других народов». В первый раз ее отпечатали в Базеле в 1556 году: в книге было пятьдесят восемь глав. Валериан стал одним из первых ученых, попытавшихся расшифровать смысл египетских иероглифов, опираясь на «звериные» символы и естественную историю. Ему, конечно же, пришлось нелегко, учитывая, что контрреформация была в самом разгаре.

— Ну и? — спросила Монтсе.

— Экземпляр, который вы мне принесли, относится к этому первому изданию 1556 года.

— Стало быть, он вас интересует, — сказал я, не сомневаясь в ответе.

Синьор Тассо изобразил на своем лице широкую улыбку, и меж зубов сверкнул язык ярко-алого цвета.

— Скажем так: у меня есть покупатель для этой книги, человек, готовый заплатить за нее определенную сумму.

— А как насчет остальных? — напомнил я, намереваясь довести сделку до логического конца.

— Остальные куплю у вас я сам. Сейчас, когда в Испании идет война, среди итальянских читателей возрос интерес к испанской литературе. Что же касается Валериана, приходите завтра в тот же час.

Получив деньги, мы забрали ценную книгу и собрались покинуть магазин.

— Будет лучше, если вы оставите книгу здесь, вместе с остальными. Я за ней пригляжу, — предложил синьор Тассо.

Я посмотрел на букиниста недоверчиво, но потом понял, что он прав. В конце концов, его лавка на следующий день останется на прежнем месте, как и все последние тридцать лет.

— Хорошо, но дайте мне расписку, что я оставил ее у вас. И обещайте, что в случае, если книгу похитят или ей будет нанесен какой-либо ущерб, пока она находится у вас, мы получим равноценную компенсацию.

Я и сам удивился такому своему коммерческому дарованию, особенно когда синьор Тассо взял перо и бумагу, чтобы исполнить мое требование.

— Назови мне свое имя.

— Хосе Мария Уртадо де Мендоса.

Когда мы с Монтсе вышли на улицу, нас распирало от гордости и радости. Наши карманы были полны денег, а на следующий день мы должны были получить еще больше. И не стоит забывать о тех книгах, что оставались в академии. Если нам повезет, мы всю зиму проживем в тепле и сытости. Ни один из нас даже представить себе не мог, насколько изменится наша жизнь уже завтра.

Мне не спалось, и около полуночи я встал с постели. Я решил подняться на террасу и узнать о последних новостях из Испании. Ясно, что эта информация предварительно проходила цензуру. Секретарь Оларра, выполнявший обязанности политического пропагандиста, рассказывал нам об успехах мятежных войск, безжалостно критикуя идеи республиканцев и осуждая поведение солдат, защищавших их. Он презрительно называл их «безликим сбродом».

Рубиньос, самый молодой из трех телеграфистов, нес вахту у аппарата, в наушниках, с закрытыми глазами. В правой руке он сжимал карандаш, в левой — маленький блокнотик, в который записывал сообщения, полученные с полуострова. По выражению его лица можно было подумать, что он дремлет и только секунды остались до глубокого сна.

— Есть новости? — поинтересовался я.

Рубиньос вскочил со стула, словно заяц, застигнутый охотником врасплох в своей норе. Его светлые волосы, тонкие и ломкие, ершились на макушке, а голубые глаза вращались в орбитах, словно пытаясь найти правильное положение, чтобы посмотреть на меня.

— Ничего особенного, господин стажер. Красные продолжают убивать монахов, заставляя их глотать распятия и четки. Одной монахине отрезали грудь и оставили ее труп на пляже в Сиджесе; в Мадриде священников бросают в клетки ко львам в зверинцах, как делали древние римляне с христианами…

Рубиньос был из тех молодых людей, что ни на минуту не закрывают рта и с удовольствием повторяют зловещие подробности — как будто жестокость противника помогала ему укрепиться в собственных убеждениях.

— Нет необходимости вдаваться в детали, Рубиньос.

— Хотите сигарету? — предложил он. — Измельченный итальянский табак. Он хуже, чем те дешевые папироски, что я курил в своей родной Галисии. Отец говорит: «Чтобы воевать, нужно иметь две руки, две ноги, яйца, хороший табак и хороший кофе. Если табак и кофе плохи, в войсках начинается деморализация».