Чтение онлайн

Из тех четверых, кто мог задать вопрос на форуме филателистов, один болтался неизвестно где во время дежурства, второй явился на репетицию, но имел возможность отлучиться, третий уже сидел в участке и доказал свое алиби, а четвертый – мой любовник.

В записке, которую убийца украл у тренера, чтобы скопировать ее четырнадцать раз, не было указано место встречи. Наверное, у тренера и Бранки было тайное убежище, как у Садовника с его собакой. В нижней части листка нарисовали этрусскую беседку с остроконечной крышей, а рядом – пару худощавых кипарисов. Кто угодно мог раздобыть такую бумажку с нужными словами, достаточно было зайти в раздевалку на корте и обшарить карманы тренера. Или чехол для ракетки.

Через несколько часов после обнаружения убитого на поляне, один из постояльцев, синьор Игнацио Зукко, предоставил любовную записку, в которой его приглашали прийти на эту самую поляну, чтобы встретиться с хозяйкой отеля. Сразу поеле полуночи. Через день в полицию поступило еще несколько записок с точно таким же содержанием. Старики мялись и смущались, но говорили правду: им было бы лестно явиться на такое свидание, хотя здоровье и силы уже не те. Некоторые приняли это за розыгрыш. Некоторые намекнули, что предпочитают мужчин. Двое сказали, что отправились в рощу, но свернули на половине дороги, встретившись возле шахматного павильона и обсудив положение дел.

Один из приглашенных перебрал коньяку, решил проверить свои шансы, дошел до поляны, обнаружил тело и в первом часу ночи позвонил в полицию. Дежурный не принял его всерьез и посоветовал протрезвиться, так как он, дежурный, точно знает, что хозяин отеля отправился в Санта-Фолью. Чуть позже он решил проверить звонок и направил туда Джузеппино, но пока того разыскали – прошло еще часа два.

Сколько бы ни было обманных записок, убийце нужна была одна настоящая, чтобы послать ее самому Аверичи: уж тот наверняка распознал бы подделку. Получив записку, хозяин отправился в западную часть парка, чтобы своими глазами увидеть то, о чем шептались в богадельне за каждым углом. Правда, тут есть знак вопроса: неужели он не знал об этом раньше? Ответа на этот вопрос мы не получим уже никогда. Я думаю, что знал, но хотел удостовериться. Догадываться о плохом всегда утомительно, проще убедиться самому.

Приходской священник в Аннунциате слишком хорош собой. Помню, как я в первый раз его увидела: меня вели за руку на праздник, а он стоял в дверях церкви, горделиво заложив руки за спину, будто лавочник у входа в лавку, полную прекрасных вещей. Это было восьмого сентября, в праздник юной Девы Марии, ее статую из папье-маше несли по деревне, а на площади на вертелах крутились жареные поросята. Теперь так уже не празднуют, бенгальские огни и шутихи стали развлечением для свадеб.

Двери у нашей церкви такие тяжелые, что их открывают рычагом, над ними висит каменная доска: скрещенные ключи, папская тиара и надпись: не одолеют. Священника зовут падре Эулалио, и у него слабость к высокопарным оборотам речи, которые всех в деревне смешат. Помню, как он заявил, что в нашей провинции высокий коэффициент безнаказанности — это было сказано, кажется, по поводу очередного преступления чести. Падре таких вещей не жалует, его в наш приход прислали из Асколи-Пичено, у них там тихо и мирно, никаких вьетрийцев с гароттами. Женщины в деревне с ума по священнику сходят, одна даже вышила покров для алтаря собственными волосами, смешанными с золотой нитью. Не думаю, что суровый Эулалио хоть однажды доставал его из сундука.

Единственный человек в деревне, с которым священник разговаривает, – это старшина карабинеров, которого местные называют tenente, хотя по званию он всего лишь капрал жандармерии. Над их дружбой многие посмеиваются, потому что комиссар сроду не открывал церковной двери, он даже к исповеди не ходит. Мать говорила мне, что в детстве комиссар был настоящей шпаной, без роду и племени, а потом внезапно образумился, поступил в армию, потом поехал учиться на север и вернулся в деревню карабинером. Впрочем, я бы не удивилась, узнав, что мама его с кем-то перепутала. Две недели назад она утверждала, что мой отец приходит к нам на задний двор и ворочает там гранитные глыбы. Их у нас много возле садовой изгороди, остались с тех времен, когда Бри со своим дружком пригнали целую телегу из каменоломни.

Сегодня утром я встала пораньше и пошла в бассейн, чтобы успеть поплавать до открытия; вода была холодной и отдавала хлоркой – с тех пор, как хозяина убили, все в отеле приходит в запустение. Видела бы старуха Стефания, что сталось с ее поместьем: стены выкрашены в голубой, посреди бывшей гостиной сверкают фаянсовые ванны, а вместо часовни со святыми мощами на поляне стоит беседка, окропленная христианской кровью.

Лежа в бассейне на спине и глядя в стеклянный потолок, в котором уже плескались первые лучи солнца, я вдруг поняла, что поляну на окраине парка можно назвать проклятым местом. Может быть, прав хозяин пекарни, который на всех собраниях твердит, что часовню надо отстроить, потому что все беды начались с пожара? Когда я была маленькая, проклятия у нас снимала жена кузнеца, правда, ее услуги дорого стоили. Один парень из Кастеллабаты хотел построить дом на бывшей церковной земле, так стены у него два раза падали, пришлось идти к Агостине, чтобы потерла землю фартуком. У нее был фартук женщины, родившей двойняшек, от любого проклятия помогал, кроме заговора на бессилие. Еще у нее были ботинки из волчьей шкуры, которые надевали на брошенных жен, и воловий рог, чтобы его жечь в засушливые дни.

Выбравшись из воды, я открыла свой ящик в стене, набрав комбинацию 1988, достала полотенце, фен и сверток с документами, который я держу здесь, а не в комнате. С тех пор как я застала тосканца-администратора разглядывающим содержимое моего комода. Он даже не смутился, закрыл комод и сказал, что искал запасные ключи от прачечной, в которой я, как ему сказали, дежурю чаще всех. Так оно и есть: там тихо, прохладно, отлично читается и можно увильнуть от вечерней возни со стариками.

Развернув сверток, я достала братову открытку, села на пол и стала ее разглядывать. Полумрак, серебристая вода в крестильной чаше, темные фрески, на которых ничего толком не разобрать. Лицо священника и его белый наплечник были видны лучше всего. Свет скупо падал на стоящих в часовне, на их лицах лежали полосатые тени от витражей, а тот, кто снимал, явно стоял снаружи или в дверях.

Вид у священника был немного растерянный, наперсного креста на нем не было, неужели Стефания выписала его из Греции? Я слышала, что православный храм есть в Кастровилари, да и в Амальфи тоже, хотя я мало что понимаю в различиях, знаю только, что у греческих храмов две колокольни.

Хотела бы я знать, ходит ли Садовник к исповеди? Я видела крест на его груди, только вот не помню, сколько там было перекладин. К тому же разглядеть его в густой светлой шерсти было довольно трудно. Я спрятала вещи в ящик, высушила волосы, надела форменный халат на голое тело – что строжайше запрещено, но кому какое дело? – и пошла в процедурную. В коридоре было душно, как в преисподней: снова сломались кондиционеры, надо позвонить администратору. На животе у Садовника тоже много шерсти, крепкие тугие завитки, римские гетеры точно такие накручивали себе вокруг лба. Ноги же у него, наоборот, совершенно гладкие. Странное устройство. Почему, черт возьми, о чем бы я ни думала, с чего бы ни начинала, я всегда заканчиваю мыслями о теле Садовника?