Чтение онлайн

– Удачи.

– Это вряд ли. И вам спокойной ночи.

На улице уже стемнело.

Пробираясь к домику по деревянным настилам, Варвара Сергеевна чувствовала только привкус водки, застрявшей в горле горьким комком.

Мудовая, типично русская бабья жертвенность «он пьет – она терпит» в моей семье была искажена до самой безобразной гримасы.

И это искажение заставляло меня все детство и юность испытывать жуткий, тогда еще непонятный стыд.

Впоследствии я узнала из разных статей, что стыд – самое распространенное переживание детей алкоголиков.

Но мой был еще глубже и гаже.

Стыдно мне было не столько за выпивавшего отца – в этом-то я была не одинока, у некоторых моих одноклассников куда менее интеллигентные с виду отцы бухали так, что до выбитых зубов и дверей доходило, – а за причину, по которой он это делал.

Он пил, потому что терпел.

Копеечную зарплату, самодура-директора, годами недоделанный ремонт в квартире, насмешливые и сочувствующие взгляды соседей.

Тряпка…

Безвольная тряпка, такая же, какой мать с остервенением протирала пол под завалами его книг в коридоре.

Его, историка, поперли за пьянку и из школы.

Официально причина, конечно, была названа другая, но коллеги, хоть и относились к нему с теплотой (а по праздникам и сами не гнушались раздавить с ним бутылочку-другую), прекрасно понимали истинную степень его алкогольной зависимости.

На мое счастье, он преподавал в другой школе, не в той, где училась я.

Всю жизнь, до самого последнего вздоха, хриплого, слабого, испущенного на казенной больничной подушке, он терпел…

Терпел прежде всего мою мать!

И то, что любил, меня мало успокаивает и уж никак не оправдывает в моих глазах ни его, ни их обоих.

Мать моя тоже была алкоголиком, хотя дома, при мне, старательно делала вид, что растягивает на весь вечер один бокал вина.

О том, что это был уже пятый или десятый бокал, говорило ставшее чужим, с неестественной мимикой лицо, и интонации голоса, с порога скребущие по ушам: то злые и агрессивные, то сюсюкающие, то истеричные.

Отец же, приняв на грудь, почти не менялся, даже скандалил с ней как-то не по-настоящему, потому что, черт побери, был действительно добрым человеком!

Ненавижу добрых людей.

Своей якобы добротой они прикрывают отсутствие необходимого внутреннего стержня.

С какого-то момента я пыталась забить на отношения родителей и на собственные переживания рядом с ними. Я научилась уходить от них в свой мир – сначала придуманный, потом – реальный: лет в шестнадцать-семнадцать у меня стали появляться свои компании, где мы тоже, конечно, выпивали.

Но состояние алкогольного опьянения мне никогда не нравилось: не нравилось ощущение откуда-то взявшейся расхлябанности, несвойственной мне словоохотливости и, само собой, последствия, подкарауливавшие с утра.

По-моему, пьянство – это либо дурость, либо слабость, незаметно перерождающаяся в болезнь.

Сбежать куда-то из неприглядной реальности можно, конечно, и в фантазиях, но если получится – можно и взаправду.

И вот теперь я снова, как в своих первых подростковых компашках, поддаюсь чужим обстоятельствам.

Не часто, но тоже выпиваю только потому, что в нашем обществе это принято.

Андрей считает, что все мы, русские, генетические алкоголики.

Похоже, ему от этого легче.

Может, оно и так…

Жанка не алкашка, но выпить при случае не прочь. Жасмин, Ливреев, его работяги, почти все коллеги моего супруга – мало кто из моего нынешнего окружения откажется от этого нехитрого расслабона!

Пытаясь бежать от своей беды, я по иронии судьбы к двадцати годам угодила туда, где выпивка, вплоть до состояния «головой в салат», была неотъемлемой частью атмосфэ-э-ры.

Бухали все: клиенты и грузинское начальство – прямо в клубе, а обслуга – уборщицы, официантки и многие девушки-танцовщицы – после работы.

Мой будущий муж, переживая предательство третьесортной модельки (мне до сих пор кажется, что это был лишь повод), напивался до икоты, а то и до рвоты в убогом сортире нашей с Жанкой съемной хаты.

С утра мы занимались сексом.

Своим тонким, красивым, дышавшим на меня перегаром ртом, он шептал мне, что я – его спасение.

Я не пилила, не ворчала, быстро приучила себя его выслушивать…

Всего через месяц после начала его регулярных (по пятницам) визитов в клуб, меня уволили за «недопустимое поведение» с клиентом.

Андрей, соря деньгами, литрами заказывал виски, а к ним – горы не вполне свежего суши, которое все равно никто не ел.

С первой же нашей встречи он непонятно как заставил меня нарушить железные правила клуба, которые за пять лет работы я не нарушила ни разу: пить с клиентами (даже подсаживаться к ним) нам, хостес, категорически возбранялось.

Кстати, приват-танцев он нашим девушкам не заказывал, а на сцену смотрел лишь изредка.

Он зависал там не ради божественно красивых в обманчивом свете, змеившихся по шесту красоток без лифчиков. В этом равнодушном городе ему нужен был кто-то, кто поймет и разделит его страдания, ибо раны его были существенно глубже, чем те, что оставило предательство бывшей герлфренд.

И он нашел меня.

Любовный голод неутолим…

Как я хорошо, хотя бы в этом, его понимаю!

Новость, что меня уволили из клуба, Андрей принял с восторгом – сказал, что только и думал о том, как выхватить меня из лап «чужого дерьма и пороков».

Потом была наша долгая пьяная весна, скоропалительное знакомство с его родителями (особенно мне запомнился момент, когда его мать, с непреходящим выражением брезгливости на лице, елейным голосом предлагала мне попробовать свой фирменный салат), Андреева бесконечная ругань с отцом, Жанкины слезы в дверях, когда она выволакивала из нашей съемной квартиры два своих огромных потрепанных чемодана.