Чтение онлайн

— Езжай один, мой мальчик, мать не даст тебе жизни, докажи всем, что ты уже взрослый.

Вано так и поступил. И вот теперь он должен прятаться, когда сам является пострадавшей стороной. Но было ясно, что Каподистрия больше не станет ему помогать, и Вано решил уехать в Марьино. Это недалеко от столицы, вдруг граф Иоанн изменит свое решение, по крайней мере, Вано сможет иногда навещать своего старшего друга. Дав слугам приказ укладывать вещи, граф направился в столовую, чтобы позавтракать перед дорогой. Он был в ужасном настроении, слуга, прислуживающий ему, видимо, чувствовал гнев молодого барина, потому что куда-то исчез. Оглядевшись по сторонам и увидев, что некому подать ему чашку с кофе, Вано зарычал:

— Данила! Немедленно сюда!

Но вместо слуги в дверях появился вчерашний старик, с которого начались несчастья Вано.

— Не нужно кричать, — спокойно заявил Вольский, — это я его отослал. Нам нужно поговорить без свидетелей.

— Мне не о чем с вами разговаривать! — выкрикнул взбешенный Вано. — Убирайтесь из моего дома!

— Это не ваш дом, а дом графа Михаила Печерского, которого любовник вашей матери Коста пытался застрелить, разыскав того в Бельгии, — спокойно возразил старый дипломат. — Кстати, кольцо, которое этот бандит снял с руки умирающего Михаила, сейчас надето на вашем пальце. Я сам передал его племяннику в Вене вместе с завещанием его отца.

— Нашего отца, — процедил Вано, — я — тоже наследник Печерских, и не позволю себя обобрать.

— Я являюсь душеприказчиком покойного графа Печерского, — объяснил Вольский, — поэтому должен выполнить его последнюю волю. Она состоит в том, что все состояние Печерских отошло к Михаилу, а ваша мать и вы должны покинуть владения, принадлежавшие ранее графу Петру Гавриловичу. Он особенно настаивал на этом условии. Я выяснил, что ваша матушка в течение многих лет забирала себе доходы с Пересветова и уже приобрела на них одно имение, два доходных дома в Ярославле и прядильную фабрику. Вы оба можете переехать в ее новое имение, тогда Михаил Печерский не будет поднимать скандала, порочащего честь вашей матери.

Еще утром Вано считал, что хуже быть уже не может, а оказалось, что может. Молодой человек чувствовал, что его жизнь кончена, осталось только умереть. Не ехать же к матери, чтобы жить вместе с ней в крошечном Рощино, считая каждую копейку.

— Я вам не верю! — в отчаянии воскликнул он. — Есть же законы, отец не может оставить сына без наследства!

— Дело в том, что он вам не отец, — заявил Вольский, — я думал, мать давно объяснила вам сложившуюся ситуацию. Покойный граф Печерский оставил документ, заверенный тремя священнослужителями, что он никогда так и не прикоснулся к своей третьей жене. Вы просто не можете быть его сыном.

Вано показалось, что он умер. Он не был графом, а был незаконнорожденным, может быть, даже крепостным. Если бы его сердце сейчас разорвалось, молодой человек был бы счастлив. Смерть показалась ему наилучшим выходом. Он сидел, смотря в пол, не реагируя на слова Вольского. Тот пытался объяснить Вано, что дает ему три дня, чтобы собраться и покинуть дом Михаила. Молодой человек будто сквозь вату, слышал, как мерзкий старик, разрушивший всю его жизнь, сообщил, что завтра выезжает в Пересветово к Саломее. Но несостоявшегося графа это больше не волновало. Он, наконец, узнал, что же мать сделала своему мужу, поплатившись за свой проступок десятилетиями ссылки. Она родила его.

Молча просидев в столовой почти сутки, молодой человек, наконец, пришел в себя настолько, чтобы попытаться собрать по кусочкам свою разбитую жизнь и принять важные решения. Он подумал, что должен вернуться в Санкт-Петербург признанным героем, когда никто не посмеет обсуждать его постыдное прошлое и преступление матери и Косты. Он снял с пальца кольцо с гербом Печерских, бросил его на полку камина и, потребовав заложить экипаж, поехал к князьям Ипсиланти. Печерский попросил доложить о себе князю Александру, но к нему вышли двое: Александр и Дмитрий. Молодой человек заявил, что готов отдать жизнь за свободу Греции, и братья могут располагать им. С восторгом приняв это странное предложение, Александр Ипсиланти дал новому соратнику поручения в Одессу. На следующий день по документам грека — дальнего родственника молодых князей — тот уехал сначала в Одессу, а оттуда в Стамбул, поклявшись себе, что либо погибнет, либо вернется в Россию героем-освободителем Греции. Повзрослев за один день на десять лет, Иван Печерский был намерен сдержать свою клятву, а Вано больше не было.

Тяжелая тоска, поселившаяся в душе Михаила Печерского, не отступала. Она просыпалась вместе с ним по утрам, лежала на его плечах тяжелым грузом весь день и не отступала даже ночью, мучая кошмарными снами. Самым светлым моментом всего дня были несколько мгновений между сном и явью, когда, уже проснувшись, он еще не помнил о том, что с ним случилось, а просто, как раньше, в прошлой жизни, лежал с закрытыми глазами. Но мгновенье покоя кончалось от тяжелой мысли: «Я слеп», тоска наваливалась черной глыбой, и Михаил тихо выл от безысходности. А сегодня, в день, когда ему исполнилось двадцать восемь лет, он хотел бы получить главный подарок судьбы — не проснуться утром.

Какой несерьезной казалась графу теперь его прежняя грусть о ранней смерти матери, о безразличии отца, о своем одиночестве. Об этом мог убиваться только человек, не знающий, что такое действительно плохо. Михаил теперь знал, что это такое. «Плохо» — это когда ты из сильного молодого мужчины превращаешься в беспомощное существо. «Плохо» — когда жизнь, которую ты так любил, службу, полную братской полковой дружбы и гордости солдата, сражающегося за Отечество на поле брани, у тебя внезапно забирают, ничего не дав взамен. Кто он теперь в свои двадцать восемь лет? Никто — обуза, тяжкий крест для близких. Конечно, Серафим возился с другом все эти месяцы, но нельзя же висеть мельничным жерновом на шее бедняги, тому нужно устраивать собственную жизнь.

За полтора месяца, что они прожили на озере Комо, у Серафима появились новые пациенты, которые специально ехали сюда из Италии и Швейцарии, чтобы лечиться у доктора, поднимавшего на ноги, казалось, безнадежных больных. Михаил различал воодушевление в голосе друга, рассказывающего о своей новой клинике, под которую тот снял дом в центре маленького городка, носящего то же имя, что и озеро. Теперь Серафим пропадал в клинике до позднего вечера и виделся с Мишелем только за ужином. Но сегодня, ради дня рождения графа, друг сделал исключение из правил и сам повел того на прогулку по большому саду, окружавшему виллу, где они жили.

— Я больше не беспокоюсь за легкое, — рассуждал доктор, направляя Михаила по дорожке, сбегающей к озеру. — Но вот с контузией я не знаю, что делать. Все, что связано с глазами, не повреждено, кажется, что проблема психологическая, как будто ты сам не хочешь что-то видеть.

— Ты шутишь, я бы все отдал за то, чтобы зрение вернулось ко мне, — возразил Печерский, — ты даже не представляешь, что это такое — быть сильным, здоровым мужчиной, и одновременно совершенно беспомощным.