Чтение онлайн

Женщина, забывшая все, подъезжает, и видит — наконец! — лицо любимого, которого не видела никогда. В ее округлившихся глазах вся несостоявшаяся жизнь. Часовой механизм срабатывает.»

Последние два предложения и есть сегодняшний кадр.

Помрежка, состоящая из рыжей копны, сережек и ног, кокетничает с хлопушкой.

Валькареджи с сомнением смотрит на бронированное стекло, за которым операторская команда устанавливает камеру. Но кадр обещает — на «Оскара».

Ангел земной — сухощавый агент в деревянно сидящем черном костюме аккуратно заполняет страховой полис.

Я курю, прислонясь к холодной стенке, и пепел просыпается мне на брюки. Ярмина подходит вся в образе и вдруг, касаясь моей руки, говорит отсутствующим голосом:

— Вот было бы в сценарии, что они все-таки встречаются где-нибудь у метро, переходят на «ты», едут к ней чего-нибудь выпить…

Она садится в синий «Фиат». В другом идентичном «Фиате» уже сидит Ярмина с широко раскрытыми серыми глазами. Уже мертвая Ярмина, вцепившаяся в руль. Это манекен, любовно вырожденный в мастерской манекен, которому суждено взорваться с автомобилем.

Снимается кадр. Пепел сигареты «Помпеи» покрывает мои колени, мои руки, мою голову, придумывающую трагедию. Все прекрасно, все великолепно, лучше не надо. Ярмина с не своим лицом подъехала, остановилась перед камерой. Еще раз подъехала, остановилась. Третий дубль — подъехала, остановилась. Потом попили кофейку, покурили «Помпеи». Ненужных Валькареджи хотел было отпустить, но все остались посмотреть через бронированное стекло, как жахнет. Жахнуло хорошо. Обошлись одним дублем.

Но вся беда в том, что взрывчатки в Италии полно. Да и «Фиатов» штампуют на фабрике столько, что не жалко. Валькареджи довольно потирал ладони и благодарил присутствующих:

— Бездари, козлы, кретины. Что это вам — война в Азербайджанской Ирландии или карнавал в Рио? А эта коза? Смотрит в камеру, точно в очко унитаза…

Ярмина, покусывая губу, осмотрела фотографии кадра. И поняла, что лучше не снять, что лучше не надо. Только повсюду цвели магнолии, пахло апельсинами, искусством и тринитротолуолом

— Синьор Валькареджи, я прошу еше один дубль. Только вот что. Два условия. Давайте зарядим вторую машину, а потом рванем ее с другим манекеном. Я должна проехать в настоящей торпеде. Я должна это почувствовать. И второе условие. Пусть за камерой стоит сценарист. Джузеппе, знаете его? Я с ним спала. Мне с ним было хорошо. И я уверена, будет хорошо. Героиня узнает любовь, если я буду его видеть.

— Ты дура ненормальная, помешанная на искусстве, которое никому не нужно, с ума, что ли, сошла — в заминированной машине ездить перед камерой… Давай. Эй, все, еще один дубль!

Пепел, пепел, пепел покрывал римский кинополигон, то место, где во всей античной красоте Гай Кальпурний Пизон, а, может, и не он, вонзил меч в неувядающую грудь Эмилии Агриппы, точнее сделал это в своем воображении.

Все как идиоты, как трусы, как варвары поганые, продавшие честь и Италию коррупции, ежились за бронированным стеклом, таким прозрачным, как те слезы, что утром…

Женщина, забывшая о муже, детях и обязанностях, вцепившаяся в руль заминированного автомобиля. Фанатичка от искусства, накачанная великой человеческой любовью.

Она приближалась по ниточке наших взглядов. Она была все ближе. И я понял, что — чего мне еще, какого рожна? Что ту записку, нет, библию про пиво, рыбу и где меня носит писала…

— О’кей, коза ты наша чудесная, вылезай. Бруно, как у тебя там заложено?.. Ярминка, вылезай. Что такое?.. Дверь заклинило? Черти, почему не проверили?! Ярмина, аккуратно еще раз, плавно… Только на тормоз не нажимай… Ну, чего там?.. Эй, лишние, от греха в укрытие! Девочка, ну попробуй плавно, так, аккуратно… А другая дверь? Девочка, не нерв…

Когда искусство выходит из человеческой узды, оно слепит и глушит. Но этот ее последний взгляд, Боже, этот ее последний взгляд.

Весь в копоти из дыма вынырнул целый Агасфер и потащил меня за рукав.

— Ты не понимаешь, как все проворовано. Ты не соображаешь, что только страховка за несчастный случай тут выливается в такие деньги!..

Кто это говорит? Какой такой глас, спустившийся за углом с небес? Пустите меня, силы вы мои, Агасфер и Алим! Куда вы меня тащите? Я не хочу нюхать ваши проклятые магнолии, оставьте мне незабываемый запах тринитротолуола.

Я шагнул в темноту и понял, что лечу, потом понял, что в воду и подумал при этом… да ничего я не подумал, вру все. Броуновскому движению отчаяния в мыслях помогло бы только выпить. Вот я и получил сколько угодно малосоленой, слегка в мазуте темной воды канала.

— Что ж ты, ептыть, все топишься и топишься, — кряхтел и философствовал Алим, вытаскивая мое безвольное тело. — У нас был один кент в Душанбе Витек-узбек. И-и, у него брат утонул в Варзобе, дядя — в Кафирнихоне, сестра поехала на курорт — в Черном море утонула. После этого Витек убил водопроводчика…

Я догадался где мы, только прочитав несколькими строчками выше то, что сам же и написал. Почему достали из канала? Потому что мы очутились в Венеции. Как мы в ней очутились? Хороший вопрос.

— Как, как? Взрывной волной! — взорвался почему-то Агасфер, шевеля большими мохнатыми ушами. — Вообще надоело, Джузеппе, надоело. Носимся с тобой, как с ребенком Дауна, сыном старого Дауна. То у него любовь, то у него меланхолия.

— Агик, ты чего говоришь-то? — заступился справедливый Алим. — Это с тобой мы носимся и влипаем в неприятности. То ты паспорт неправильный купишь, то киностудию обворуешь.

— Ах я не нравлюсь? А кто в Каире затащил нашего идиота в женскую террористическую организацию, как не ты, Алимчик?

— Да у моей тети в Каире жили, как у Христа за…

— Ах я не нравлюсь? Ах я, значит, такое говно, жид пархатый…

— Ну и пархай отсюда…

Так, перебрасываясь беззлобными шуточками, мы брели темными и пустыми берегами Венеции. Почему пустынными? Тени, лишь тени мелькали тут и там и ни одной знакомой, ни одной той, что хотелось найти.

Пару раз повернув, мы остановились на одном из боковых краев [112] самого, поди, широкого канала имени, небось, св. Марка. Здесь тоже было сыро, знобко и одиноко, как в старой остывшей бане. Пахло устрицами. В небе за испарениями висели звезды в полнакала. Дев чернокудрых песни не неслися, лютни не слышалися — все досадно молчало, как перед нашествием. Только ленивая вода шлепала пустой пластмассовой бутылкой о каменную облицовку Италии. Ни дев, ни лютни — все врал Алимчик вместе со своим Римским-Корсаковым.