Катастеризм

У каждой квартиры есть свой запах. Где-то пахнет животными, где-то детьми, лыжной мазью или старостью; но главное – в любом месте, где обитают люди, отдаёт другим человеком. Запах этот нельзя назвать скверным, он – знак предупреждающий, а не запретительный. Жёлтый свет. «Ты здесь гость».

Запах есть у каждой квартиры – кроме, конечно, твоей собственной, ведь собственный запах человек не ощущает.

И однажды наступает странный момент, когда впервые замечаешь, чем пахнет квартира твоих родителей. Позавчера ты жил здесь сам, вчера заглядывал – и она была ещё твоей, а сегодня вдруг, развязывая шнурки в коридоре, улавливаешь что-то эдакое, что даже трудно назвать. Специи? Вроде нет. Пыль? Если и так, то какая-то особая. Может, старые вещи? Пожалуй – но не абы какие, а папино смешное кепи, что он не доставал уже лет двадцать, и на самом деле не кепи само, а запах папы на нём. Его человеческий дух. Он всегда был и твоим тоже, а потом однажды сделался посторонним. А ты стоишь теперь на пороге с вафельным тортиком и удивляешься: как так – вы разве тоже люди?

Отдельные от меня?

Даня уже много лет чувствовал этот запах. Но всякий раз, когда он приезжал к родителям, ему всё равно приходилось снимать у вешалки не только пальто и ботинки, но и гримасу этого удивления – ведь, наверное, удивление только потому и приходило, что навещал он их недостаточно часто.

Он старался быть прилежным сыном, но разве не в том счастье родителя, чтобы твой ребёнок жил полной, интересной, самостоятельной жизнью? А между полным да интересным поди наскреби золотые часы на дальнюю поездку.

– Проходи, проходи, я уже всё приготовила!

На полочке перед зеркалом в коридоре стояли миниатюрные лосиные рога, похожие не то на крылья, не то на многопалые инопланетянские руки, заломленные вверх в мучительном жесте. Впрочем, рогами они только выглядели – на самом деле эту штуковину папа выпилил из дерева. В подарок маме на какую-то годовщину.

Невольно улыбнувшись, Даня натянул на рога перчатки. Он всегда так делал.

Небритое широколицее отражение с хитрым видом натянуло свою пару перчаток на свою пару рогов.

– Данечка, не топчись, давай уже!

Интересно, в какой жизненный момент человек перестаёт называть себя сокращённым именем, подумал Даня, заходя в кухню и обнимая маму, жаркую от плиты. В книгах и СМИ никогда ведь никого не называют по-человечески. Если поверить печатному слову, выйдет, что живём мы в мире сплошных Базаровых, Онегиных и Катерин.

И нет нигде Жень, Женечек и Катюш.

Но сам он родился Даней, Даней отучился в школе и закрыл курсы, Даней стажировался и добрых пятнадцать лет проработал рекламщиком. Даней встретил тридцатилетие, Даней приехал сегодня к родителям в гости. И сколько ни лез он себе в душу, не отыскивался у него рычажок, который надо отжать, чтобы стать уже взрослым и солидным имяреком.

Может, однажды некий взрослый и солидный имярек, рычажок отжавший и зовущий себя по фамилии, встретится ему на жизненном пути – и можно будет узнать, на что это похоже.

Но не сегодня: уж для мамы-то с папой он точно Даня.

Всю жизнь, сколько Даня себя помнил, мама резала прямоугольные торты как круглые: не решёткой, а треугольными кусками через центр. Привычка, если вдуматься, очень странная, выросшая из какой-то старой студенческой шутки; но Дане до сих пор трудно было смириться с тем, что кто-то режет иначе. Как же тогда воевать за самый большой кусок?

Где же тогда интрига?

– И вновь ты не проходишь проверку на ум, честь и совесть, – улыбнулась мама, когда Даня грохнул себе на тарелку самый крупный треугольник. Вафля рассыпалась по морде намалёванного на дне лупоглазого щенка.

– На чужой роток не накинешь платок, – нравоучительно ответил Даня.

– Это выражение про гласность, а не чревоугодие.

– Расскажи подробнее, – жевал Даня. – Чем больше ты говоришь, тем меньше ешь.

Но мама и так не ела. И кофе, не сразу заметил Даня, сварила только на него одного – а сама прихлёбывала какой-то блёклый, хоть и душистый чай.

– Доктор не советует, – перехватила она его взгляд. Смутилась: – Давление. Ничего, сейчас папа придёт…

И сразу стало как-то неловко, будто весь этот уютный домашний пар – не по правде, а на заказ. Хотя почему не по правде? Пьёшь ты кофе или нет, что может быть всамделишней, чем посидеть с сыном на кухне? Пусть бы и с покупной едой, и с заказной – но мало что ценил Даня сильнее, чем устроиться возле плиты, в тепле, отчертившись от внешнего мира и посторонних окном. Он не любил ни кафе с ресторанами, ни официальных ужинов в гостиной.

Кухня – тёплое сердце дома, а кухня родителей всегда остаётся немного твоей, даже когда остальная квартира уже отсохла.

Может, потому что здесь запах еды перебивает все прочие.

– Ты б предупредила – я бы привёз тебе шпината. Или что там полагается здоровым людям.

Скуластое мамино лицо подёрнулось задумчивостью. Она потеребила уголок салфетки в салфетнице:

– Забыла. Ты уж прости. За всем не уследишь. Вот если бы ты с нами жил…

– Мам, – мягко ответил Даня, – я взрослый дядя. Я не могу жить с родителями.

– Конечно! Конечно! – всполошилась она. – Конечно, не можешь, я и не говорю! Просто… ты же понимаешь. Мы совсем не видим, чем ты живёшь…

– У вас же есть мои аккаунты. И в анаграме, и в заппере…

– Да-да, есть! Ты очень интересное пишешь! Конечно. Чепуха это всё. Да и мы далеко от метро живём, тебе было бы неудобно с работой. Ну, если бы только ты не захотел эту квартиру продать, переехать куда-нибудь, хотя, конечно, кто будет с таким возиться, вот ещё…

Мама отлично знала, что Даня работает удалённо, и продолжала мять салфетку.