Чтение онлайн

— Ну да, твоя тяжба!

— С цирюльником Лафаржем?

— Да.

— Я ее проиграл.
–

— То есть как проиграл?

— Я ее проиграл, потому что на меня наложили наказание.

— Кто на тебя наложил наказание?

— Мсье Бассино, мировой судья.

— И к чему он тебя приговорил?

— К штрафу в три франка.

— А что же ты ему такого сделал, этому цирюльнику? — спросил Лаженесс со своей обычной серьезностью.

— Что я ему сделал? — переспросил Моликар, ноги которого качались, подобно маятнику часов. — Я ему расквасил нос. Но без всякого умысла, честное слово! Ты ведь хорошо знаешь, какой нос у этого Лафаржа, не так ли, Бобино?

— Во-первых, уточним, — сказал шутник, — что это не нос, а рукоятка! — Да, уж, он нашел верное выражение, этот сатана Бобино… То есть я хотел сказать, Бобино, у меня просто язык заплетается!

— Ну и что же? — спросил Лаженесс.

— Что? — не понял Моликар, мысли которого уже были далеко от темы разговора.

— Он спрашивает о носе дядюшки Лафаржа!

— Действительно… — сказал Моликар, упорно пытаясь отогнать несуществующую муху, — прошло уже две недели с тех пор, как мы вместе вышли из кабачка!

— Значит, вы были под хмельком?

— Вовсе нет, — возразил Моликар.

— А я тебе повторяю, что вы были под хмельком!

— А я тебе говорю, что нет! Мы были пьяны! — и Моликар рассмеялся, радуясь, что он тоже нашел удачное выражение.

— В добрый час! — сказал Бобино.

— Ведь ты никогда не исправишься? — спросил Лаженесс.

— В чем?

— В том, что ты пьешь! — Исправляться! А зачем?

— Этот человек удивительно умен, — сказал Бобино. — Стакан вина, Моликар.

Моликар покачал головой.

— Как, ты отказываешься?
–

— Да.

— Ты отказываешься от вина?!!

— Два, или ни одного!

— Браво!

— А почему именно два? — спросил Лаженесс, который обладал более математическим складом ума, чем Бобино, и считал, что у каждой загадки должно быть четкое объяснение.

— Потому что если я выпью один стакан, — ответил Моликар, — то это будет тринадцатый стакан за этот вечер!

— О, понятно! — сказал Бобино.

— А тринадцатый стакан вина может принести мне несчастье!

— Однако какой ты суеверный! Ну продолжай! Ты получишь свои два стакана!

— Мы вышли из кабачка, — продолжал Моликар, усаживаясь за столик, принимая приглашение Бобино.

— В котором часу это было?

— О, очень рано!

— И что же?

— Было около часу ночи или половины второго, я точно не помню… Я хотел вернуться к себе, как и подобает честному человеку, у которого три жены и один ребенок!

— Три жены!

— Три жены и один ребенок!

— Какой султан!

— Да нет, одна жена и трое детей, какой глупец этот Бобино! Конечно, можно иметь трех жен, но если бы у меня было три жены, то я бы никогда не вернулся домой. Я иногда туда и так не прихожу, так что с меня и одной достаточно. Итак, я решил вернуться домой, но тут мне пришла в голову эта несчастная мысль сказать цирюльнику Лафаржу, который живет на площади, где фонтан, — а я, как известно, живу в конце улицы Ларги, — так вот, мне пришла в голову эта несчастная мысль сказать ему: «Сосед, проводим друг друга. Сначала я вас провожу, а потом вы меня проводите, затем опять вы, потом опять я, и всякий раз мы будем останавливаться у матушки Моро, чтобы вместе выпить по стаканчику».

— А! — сказал Лаженесс. — Это прекрасная идея!

— Да, — заметил Бобино, — в тот день, ты, видимо, выпил тринадцать стаканов, как сегодня, и ты боялся, что это принесет тебе несчастье!

— Нет, в тот день я их, к сожалению, не считал, это мне пришло в голову позже. Итак, мы пошли, как добрые соседи, как настоящие друзья, и дошли до двери мадемуазель Шапюи, главной почтальонши, ты ее знаешь…

— Да.

— Там лежал громадный камень, но было так темно! У тебя ведь хорошее зрение, не так ли, Лаженесс? И у тебя тоже, Бобино?

Но в ту ночь было так темно, что хоть глаз выколи! В ту ночь ты бы принял кошку за полицейского!

— Никогда! — сказал Лаженесс.

— Никогда? Ты говоришь никогда?

— Да нет, он ничего не говорит!

— — Если он ничего не говорит, то это другое дело, и значит я ошибаюсь!

— Да-да, ты ошибаешься, продолжай!

— Итак, около двери мадемуазель Шапюи, которая работает почтальоншей, я нашел камень. Но — увы! — я его не заметил. Да и как я мог его заметить? Мой сосед Лафарж не видел собственного носа, который был гораздо ближе к нему, чем камень ко мне. Я споткнулся и, протянув руку в поисках опоры, наткнулся на первое, что попалось мне под руку. Конечно, это оказался нос соседа Лафаржа! Ну, вы же знаете, что, когда тонешь в воде, стараешься всплыть на поверхность, но когда в вине, то это уже хуже. Ну, в общем, в результате произошло то же самое, как если бы ты доставал твой охотничий нож из ножен, Бобино; сосед Лафарж выдернул свой нос у меня из рук, а кожа осталась. Вы прекрасно понимаете, что это не моя вина, я бы с удовольствием вернул ему его проклятую кожу. А в результате судья приговорил меня к трем франкам штрафа за нанесение тяжких телесных повреждений и к оплате последующего лечения!

— И сосед Лафарж опустился до того, что взял твои три франка?

— Да, но мы их только что разыграли в кегли. Я их снова выиграл, и мы их пропили. Мой четырнадцатый стакан, Бобино!

— Послушайте, дядюшка Бобино, — спросил Матье, прерывая их разговор, — разве вы не знаете, что вас искал инспектор?

— Нет, — ответил Бобино.

— Я хотел предупредить вас о том, что он вас искал, чтобы вы не искали его!

— А, ну тогда… — сказал Лаженесс, роясь в кармане.

— Что ты делаешь? — спросил Бобино.

— Я заплачу за нас обоих. Ты мне это вернешь как-нибудь потом, совершенно не нужно, чтобы господин инспектор видел нас в трактире, а то он может подумать, будто мы сюда часто ходим. С меня тридцать четыре су, не так ли, матушка Теллье?

— Да, господа, — подтвердила хозяйка.

— Получите, пожалуйста. До свидания!

— Трусы! — сказал Моликар, снова усаживаясь за столик, который оставил, когда принял приглашение Бобино и Лаженесса, и рассматривая только что откупоренную бутылку на свет. — Трусы! Оставить поле боя, когда еще есть враги! — И, чокнувшись двумя наполненными до краев стаканами, он добавил:

— За твое здоровье, Моликар!

Между тем лесничие, которые спешно пытались исчезнуть, вдруг остановились, с удивлением посмотрев на человека, появившегося в дверях трактира, — бледного, с изменившимся лицом, с развязанным галстуком; по лбу у него струился пот.

Это был Бернар.

У Бернара был такой взволнованный вид, что, казалось, оба товарища не сразу его узнали. Наконец, Лаженесс решился:

— Гляди-ка, это Бернар, — сказал он, — здравствуй, Бернар!
–