Чтение онлайн

— Ты пришел сюда как полицейский? — улыбнулась она, смачивая лепестки.

— Имя тебе о чем-нибудь говорит? — Он улыбнулся в ответ.

— Патрик? Да, конечно.

— Ты его помнишь?

— Я всех вас помню.

Ему претило подобное обобщение, но в этом Моника напоминала Христа: все они были ее детьми. Она передала букет секретарше и повела его в сад. Они уселись на скамью под сенью листьев, колыхавшихся на теплом ветру. По ту сторону зданий послышался гул голосов: дети выходили после занятий.

— У него неприятности?

— Прости, Моника, даже тебе я ничего не могу рассказать.

Она снова улыбнулась. Пассану пришел на ум речной камешек, отполированный ледяными разливами и горячими летними лучами. Она вынула пачку сигаретного табака. И снова он вспомнил этот запах нагретого солнцем сена. «Самсон».

— Патрик провел здесь два года, — начала она, закуривая самокрутку. — Кажется, с восемьдесят четвертого. Ему плохо пришлось. Он не приживался.

— Из-за своего отклонения?

— Так ты знаешь?

— Это указано в досье, — ответил Пассан уклончиво.

— Пока он был здесь, его прооперировали, — продолжала она, пару раз затянувшись и подняв голову. — Он отсутствовал около двух месяцев.

— Что за операция?

— Понятия не имею. Врачи в больнице Неккера не из болтливых.

Пассану представился скальпель, кромсающий мошонку, щипцы, вырывающие яичники.

— А мыться ему не помогали?

— Ему было около двенадцати лет. Он никого к себе не подпускал.

— Но он был мальчиком?

— Скажем, это был его гражданский пол. — Моника неопределенно махнула рукой.

— Как-как?

— Ужасное слово, которым обозначают пол, зафиксированный при рождении ребенка. По выбору врачей, актов гражданского состояния, воспитателей. Потом следует придерживаться намеченной линии.

— А кем он был от природы, как по-твоему?

— Все-таки мальчиком. Много занимался спортом. Всегда держался особняком. Его лечили тестостероном. Мускулы развивались, но…

— Но?

— В его движениях, голосе, повадках проскальзывало что-то женственное. Другие мальчишки издевались над ним. Обзывали педрилой.

— Каким он был? Я имею в виду, в повседневной жизни?

— Недоверчивый, агрессивный. Несколько раз громил столовую. Нередко эти припадки случались после инъекций тестостерона. Другие ребята его травили. У него не было ни одного друга, никакой опоры. Лучше всего он себя чувствовал, когда о нем забывали.

— Вы ничего не могли поделать?

— Нельзя же не спускать с детей глаз двадцать четыре часа в сутки. А для изгоя не бывает передышки.

— Ты можешь вспомнить, как именно над ним издевались?

— Однажды я стала свидетельницей одной сцены… Но это не слишком приятное воспоминание.

— Ничего. Мне не привыкать.

— Они поймали его во дворе, спустили штаны и трусы, а потом избили. Я еле сумела их остановить.

«Спустить штаны». Классический прием, который Пассан нередко наблюдал в школе, остался для него худшим воспоминанием, несмотря на все, чего он успел навидаться с той поры. Унижение одного ребенка, жестокость остальных. Этот детский «прикол» лишь подтверждал его давнюю мысль: издевка — первый шаг к преступлению.

— Не переживай, — добавила она. — Он наверняка все позабыл. Время лечит.

— Ты уверена?

— Вообще-то, с ним такое вытворяли постоянно.

Пассан не стал настаивать. Дети в приютах не хуже и не лучше других, но заброшенность, одиночество, душевные травмы их ожесточают. Уже тогда они начинают отыгрываться на жизни.

— В итоге, — продолжала Моника, — «Социальная помощь» с согласия судьи перевела его в приют на юге Франции. Всем нам стало легче. Под конец он сделался просто опасным.

— В каком смысле?

— Он умудрился стянуть у дантиста зубной элеватор. Как-то едва не выколол одному мальчишке глаз, а в другой раз попытался поджечь дортуар.

Уже тогда ему нравился огонь. Но этого маловато, чтобы обвинить его в четырех аутодафе в Девяносто третьем департаменте…

— Нам всем бы хотелось, чтобы такие дети были привязчивыми, — продолжала «Мами нова», засовывая в карман потухший окурок. — Чтобы они, как бы ни травили их товарищи, оставались невинными жертвами. Но Патрик и сам был одержимый. Он мучил птиц в курятнике и первый издевался над малышами. В нем было какое-то безграничное зло… Он ничем не интересовался, не хотел заниматься в школе. Воплощенное отрицание. — Она словно задумалась и затем прошептала: — Хотя, помнится, была одна книга…

— Что за книга?

— По-моему, она у нас так и осталась. — Моника резко поднялась, держа руки в карманах.

Она исчезла в доме. Пассан взглянул на часы — половина шестого, надо поторапливаться. Проверил сообщения: звонила Наоко. Уже в пятый раз за день — хотела знать, как продвигается расследование, вовремя ли он приедет вечером и ведется ли уже наблюдение на улице Клюзере.

Захрустел гравий — Моника вернулась. Не присаживаясь, протянула книгу, которую он сразу же узнал: «Пятнадцать мифологических историй», издательство «Готье-Лангеро».

— Он с ней не расставался, — пояснила воспитательница. — А когда уезжал, хотел взять с собой, но это запрещено уставом. Конечно, я бы ее ему отдала, но я тогда уехала в командировку на север Франции. А потом уже было поздно ее посылать: все сведения, касающиеся местонахождения воспитанников, конфиденциальны.

Пассан осторожно рассматривал книгу, восхищенный плотной бумагой и иллюстрациями Жоржа Пишара. Несмотря на солидный возраст, страницы сохранили белизну и плотность облатки. На суперобложке был изображен бородатый силач, словно вышедший из киностудии «Чинечитта», с кораблем на заднем плане, — наверняка Одиссей или Ясон.