Чтение онлайн

Они прошли под плотным сплетением проводов, напоминавшим просеку в лесу, и скользнули в совсем уже темный переулок, застроенный двухэтажными домишками. Уличные фонари исчезли, вместо них появились бумажные фонарики. На дверях, как всегда летом, висели колокольчики — «для прохлады». Их перезвон под назойливым дождем напоминал саркастический смех.

Переулок вывел их на маленькую площадь, обрамленную храмовыми зданиями. Здесь же расположились передвижные торговцы, предлагавшие вперемешку буддистские талисманы, курятину на вертеле, синтоистские амулеты и электронные гаджеты. В центре, под навесом, тлели ароматические палочки. Прохожие передвигались в клубах густого дыма, окружавшего головы и шеи и застывшего в их глазах. Рядом другие обливались водой из каменной чаши; третьи, стоя в дверях святилища, звонили в тяжелый бронзовый колокол и шумно хлопали в ладоши, призывая духов. Токио by night. [34]

— Пришли.

Сигэру уже стучался в традиционный японский дом, фасад которого представлял собой седзи — раздвижную дверь из квадратиков рисовой бумаги.

— Уэда Такэси уже не очень молод… — с извиняющейся улыбкой проговорил японец, обернувшись через плечо.

В тот же миг на пороге возник низенький старичок в грубом свитере и полотняных брюках. Засмеявшись, он пригласил их в переднюю, разделенную тонкими деревянными перегородками. Он уже не смеялся, а хохотал, издавая горлом протяжные звуки, хлопал себя по ляжкам и тряс головой.

— Садовник, — вполголоса объяснил Сигэру.

Пока они разувались, появился еще один персонаж — пожилая смуглокожая женщина с непроницаемым выражением лица, росточком еще меньше мужчины. На ней было светлое кимоно с богатой отделкой и кроваво-красного цвета оби. Оливье почувствовал укол в сердце: он никогда не видел Наоко в подобной одежде.

Старушка приблизилась к Сигэру. Она говорила монотонным хрипловатым голосом и, казалось, с трудом передвигалась в своем тяжелом кимоно. Пассану вдруг вспомнилось выражение, смысла которого он никогда не понимал: «рисовый артрит».

— Учитель Уэда сейчас нас примет, — сказал Сигэру, слегка растерявшийся от многочисленности комитета по приему.

Они прошли следом за женщиной. Скользнули в стороны перегородки, открылся узкий коридор, по бокам которого снова тянулись расчерченные на квадраты перегородки. В помещении стояла жара и не наблюдалось никаких признаков кондиционера. Их попросили подождать в комнате, пол которой покрывали татами. Здесь же лежало несколько подушек. Пассан попытался сесть в позе сейдза — на коленях, опершись ягодицами о пятки, а ладонями — о верхнюю часть бедер. Сигэру, не мудрствуя лукаво, сел по-турецки, прислонившись спиной к стене.

Вдруг одна из седзи раздвинулась. Как и предупреждал Сигэру, Такэси Уэда был далеко не молод: похоже, ему перевалило за семьдесят. Но с двумя лилипутами, встретившими их на пороге, он не имел ничего общего — это был человек чрезвычайно высокого роста.

Лицо его также отличалось оригинальностью: довольно широкий разрез глаз, длинные, как у девушки, ресницы, пышная седая шевелюра, касавшаяся плеч. И борода, густая и окладистая. Такие бороды носили айны — северный народ, веками внушавший безбородым японцам почтительный ужас. Он был одет в белую хлопковую пижаму и походил одновременно на гуру в стиле «нью эйдж» и Распутина.

Сигэру поднялся, и Пассан последовал его примеру. Он уже догадался, что партия будет гораздо труднее, чем ему представлялось.

Кабинет психиатра был обставлен на западный манер: наборный паркет, европейская мебель 1930-х годов, ковры со строгим минималистским рисунком. Если бы не японский сад, вид на который открывался из широкого окна, и не туманом висевший в комнате аромат благовоний, Пассан решил бы, что попал на консультацию к психоаналитику с бульвара Сен-Жермен-де-Пре.

Уэда жестом предложил гостям кресла, сам сел за письменный стол. Сигэру немедленно приступил к изложению их просьбы. Доктор слушал не прерывая и не шевелясь — кажется, даже ни разу не моргнул, — а затем что-то ответил спокойным и ровным тоном. Сигэру снова заговорил, не повышая голоса. Больше всего этот диалог напоминал схватку двух теннисистов, с предельной вежливостью по очереди посылающих друг другу мяч.

Наконец Такэси Уэда рассмеялся. Пассан понял, что все пропало. В Японии смех служит признаком извинения, а извинение — признаком отказа. Очевидно, последнее чуть слышное слово, произнесенное психиатром, было «музукасий». В буквальном переводе с японского оно означает: «Это трудно». Японцы прибегают к нему в тех же случаях, в каких французы говорят: «Нет».

Пассан посмотрел на часы: 21:20. Ему обязательно надо покинуть этот дом до десяти вечера. И тут он вспомнил, что доктор говорит по-французски.

— Кончайте заниматься фигней, — грубо сказал он.

Доктор приподнял брови. Оливье швырнул на стол фотографии из своей папки: окровавленная ванная комната, собака со вспоротым животом, изувеченный труп Сандрины. Уэда молча рассматривал снимки. Несмотря на двойную степень самообладания — в качестве психиатра и японца, — он не выдержал. Втянул щеки, заставив затрепетать ноздри. Затем поднял голову:

— Вы… вы действительно французский полицейский?

— Я майор полиции, работаю в уголовном розыске Парижа, но это дело носит для меня личный характер. — Пассан понял, что должен говорить не как сыщик, а как обеспокоенный муж. — Здесь я иностранец. Никакими законными правами вести следствие не располагаю. Но главное, я сам по уши втянут в эту историю. Это моей собаке выпустили кишки. Разрубленная надвое женщина была моей лучшей подругой. Если вы мне не поможете, следующей жертвой станет моя жена.

Психиатр огладил бороду. Вся верхняя половина его лица теперь свелась к двум вытаращенным глазам, окаймленным кукольными ресницами.

— Вы подозреваете Аюми Ямаду? — наконец спросил он.

По-французски он говорил свободно и почти без акцента, как, впрочем, и Сигэру, и Наоко. С этим Пассану неслыханно повезло.

— У меня нет в том никаких сомнений. Убийства соответствуют ее психологическому профилю?

— Да. — Доктор нервно теребил свою бороду, достойную библейского пророка.