Чтение онлайн

– Я вам белого принесу. К рулету с креветками.

Он принес. Отхлебнув белого, прихватив с собой бутылку, бокал, я вновь вернулся к химерам. Итак: Пушкин, Мусоргский, Лев Толстой. Прочие бренды. Я задержался у дяди Джо.

– За что его так?
– спросил я Викторовича, указав глазами на полотно. Назвать этот пасквиль Сталиным не поворачивался язык.

– Кого именно? Горького?

Ну конечно! Как я сразу не заметил! Этот шарж действительно совмещал сразу двух персонажей! То есть, два в одном! Словно ему в лицо плеснули другим лицом. И второе лицо - писатель Алексей Максимович Горький! Когда-то всемирно известный, а ныне всем миром забытый, и по-моему - совершенно зря. Так это не страну, это литературу ведут!

Я учился в простой советской школе, портрет Горького в классе литературы висел. Я даже как-то перефразировал его известное изречение: мол, человек - это звучит горько, в классе смеялись, а много позже я обнаружил этот перифраз у писателя Вен. Ерофеева, гениального, между прочим. Который пришел к такому же мнению о человеке независимо от меня. Может быть, это совпадение с чужой гениальностью и подвигло меня заняться писательством.

У оголенного Гоголя в то же время были черты Блока. Толстой был ко всему прочему Достоевский. Пушкин с крылышками кого-то еще с собой совмещал. Бунтовщик Пугачев и милейший Иван Тургенев. Петр Первый и еще Толстой, Алексей. Еще один крылатый персонаж, полупегас или кентавр, был мной не узнан, но находил определенное соответствие ослоподобному Менделееву.

Если Горький со Сталиным еще как-то сочетались эпохой и личным знакомством, Гоголь с Блоком склонностью к поэзии и меланхолии, то некоторые персонажи были совершенно друг другу противоположны. Например, Чехов и Троцкий, с одним пенсне на двоих. Как бы ни было все это смешно или ужасно, но автору удалось добиться убедительного сходства с тем и с другим, соединить в одном лице двух столь разных людей, две столь различные гениальности, когда сквозь черты одного субъекта проступали черты другого, и в то же время один другого не заслонял. Скорее чеховость дополняла троцкость, и наоборот.

– В чем смысл всего этого полиморфического смешения, кроме грубого надругательства над личностями, многие из которых ныне неизвестны совсем?
– так или примерно так я спросил Викторовича.

– Не могу знать, - кратко ответил Викторович, но я был уверен в том, что какие-то мнения на сей счет у него все-таки были.

Имелись и более абстрактные, но не менее изощренные хитросплетения и химеры. Паук, например, и муха - то есть еда и ее едок. Лебедь, рак и щука. Ангел и червь. Ангел и черт - в особенности этот чертанг пробуждал подсознательное беспокойство. Я даже догадывался, почему. Уснешь ангелом, а проснешься чертом. Умрешь собой, а воскреснешь чмо. Подобные кафкианские превращения составляли наиболее актуальный страх современного человека, страх уже успевший проникнуть в подсознание и засесть в нем. Возможно, что намерением Гартамонова было сделать этот страх еще более острым. Цель? Добиться максимальной покорности соотечественников. Если это соображение как-то должно было подвести меня к беседе с Гартом, о чем тот прямо и заявил, то я был готов. Впрочем, вру, не был.

Гартамонов распрощался со мной на два часа, а между тем за окнами уже темнело. Да и я с этими уродцами не то что соскучился, но как-то меланхоличней стал. И поскольку Викторович ничего более развлекательного мне предложить не мог, то стал проситься домой.

– Как хотите, - сказал Викторович.
– Препятствовать не буду. Только до города восемнадцать километров, а я вас не повезу. И машины не дам, не уполномочен. Можете, конечно, заказать Вадика или другое такси.

Обещание Гартамонова ответить на мои вопросы удерживало меня от поспешного бегства. Но я упрямо решил доказать, что и мое время чего-то стоит. Да и хотелось подразнить Викторовича.

– Свяжись с хозяином, - присоветовал я, - пусть уполномочит

– Не велел беспокоить по таким пустякам, - стоял на своем клеврет.

Я подошел к двери и потянул ее на себя, прежде чем сообразил, что это не та дверь, в которую мы вошли.

– Туда пока что нельзя, - подскочил Викторович, подперев ее сначала ногой, а потом и плечом.

Ну да, конечно. Та дверь должна открываться наружу.

– Да брось ты...

– Прошу прощенья, забыл запереть, - упорствовал Викторович, оттирая меня от двери.
– Не надо настаивать, мне влетит, - почти умолял он, что было новым в его интонациях.
– Вам позже покажут.

За этой дверью было уже темно. Однако в электрическом свете, проникшем в щель, мне удалось рассмотреть несколько неподвижных фигур: очевидно, ваяния. Статуи, бюсты, а близко к двери на подвижном штативе торчала взлохмаченная бородатая голова. Мне показалось, что борода шевельнулась на сквозняке. Я вспомнил Голову профессора Доуэля, популярный рассказ, читанный в детстве. Собственные волосы шевельнулись в ответ. Мажордом-держиморда, воспользовавшись моим замешательством, захлопнул дверь и дважды повернул ключ.

Все чудесное чудесно только на первых порах. Тоже касается и ужасного. Гартамоновские художества потеряли эффект новизны, и я уже безо всяких эмоций смотрел на развесистые полотна, украшавшие стену с запретной дверью, в которую нас не пустили. На гнусного гнома, чье сложное телосложение включало в себя черты щелкунчика и клыкастого пса. На сиамского гермафродита со слипшимися разнополыми телесами, причем бабьи одновременно представляли собой виолончель. Мужская ипостась ловко и даже форсисто наигрывала, возбуждая смычком женственную. Музицирование осуществлялось на фоне разваливающихся готических замков и заводских корпусов, символизировавших рухнувшее мироздание. На соседней картине был сад, в нем каждое дерево имело человеческие черты, и эти древолюди то ли что-то не могли поделить, то ли просто так ссорились: изломы рук да взлохмаченные ветром шевелюры крон создавали легкий агрессивный настрой.

Я вернулся к гермафродиту. Этот Гартамонов, безусловно, псих.

– Я долго думал, как эту неслиянную пару соединить, - внезапно раздался за моей спиной его голос с присущей ему скрипучей отчетливостью.
– Получается, что не иначе, как передками.

Если он хотел застать меня врасплох, подкравшись сзади, то это ему не удалось. Я слышал какое-то сопение за спиной, но принял за остаточное присутствие Нарушителя.

– Полагаете, что это всё остроумно?
– обернулся к нему я.

– А вам не смешно?

– Чудно. Причудливо. Своеобразно. Но я сторонник правдоподобия, - сказал я, чувствуя, что соврал, ибо сам работал в свое время в жанре фантастики.

– Искусство истины дороже, - произнес он.

– Долго ждать себя заставляете, - пробормотал я, смущенный собственной категоричностью в вопросах правдоподобия.

– На то вам и пожаловано долголетие, - сказал он.

Пока я решал, откланяться или остаться, он продолжал.

– Вижу, все еще негодуете. Я не в обиде. Нам следует друг другу понравиться. Обещаю для этого все усилия приложить.