Чтение онлайн

— А соседи?

— А что соседи?

Алекс знает ответ: из-­за музыки они у соседей были всегда на плохом счету.

И телефон работает. Родион проверил, позвонил на станцию. Как-­нибудь хватило ума. Алекс просит: давай не ссориться.

— Молиться надо, молиться, — твердит Родион.

Надо лететь в Москву — и срочно, но срочно не получается, виза нужна. Кто-­то передает слух, что всех уехавших восстановили в гражданстве — уезжали-­то из другой страны. Алекс пробует выяснить это в консульстве, он им пишет — по-­русски, получает ответ по-­английски: виза нужна.

Одна надежда, что отец в больнице.

— Либо в каком-­нибудь доме творчества композиторов, — успокаивает его Шурочка.

Какой там дом композиторов…

Через восемь ужасных дней Алекс приземляется в Шереметьево.

Он проходит таможню, меняет деньги, садится в такси. Невысокий плотный водитель — теперь это самый распространенный здесь тип мужчин — везет его к дому. Родион приехать в Шереметьево не сумел: заболел какой-­то инфекцией. На улице холодно и темно: в октябре тут темнеет раньше, чем в Бостоне.

Он с трудом узнаёт дом, хотя жил в нем — с шестьдесят пятого года, с рождения. В окнах отца — свет, что плохо, наверное. Если бы отец находился в больнице, он бы его потушил. Ключ там, где всегда, под ковриком, Алекс вставляет его в замок. Рука дрожит, и пульс частый. Поворачивает замок, но открыть не может. Таксист — он оставил его внизу — идет помогать. У таксиста тоже не получается.

— Задвижка. У меня бабка… — бормочет таксист.

Он не слышит его. Дверь заперта изнутри. Начинается дрожь, которая, становясь то сильней, то слабей, будет сопровождать все московское путешествие Алекса.

В милиции он садится писать заявление. Выходит ужасно медленно: не писал ничего по-­-русски уже несколько лет, да еще от руки.

Милиционер смотрит на его мучения:

— Звони в МЧС, у них не такой геморрой… — Он имеет в виду: меньше формальностей.

На ступеньках подъезда Алекс ждет эту самую МЧС, раньше и слова такого не было. В милиции спросить постеснялся, а у таксиста — забыл. Совсем плохо ему одному. Американский телефон не работает. И дрожь — внутренняя, внешняя, всякая.

Подъехали. Парни лет двадцати пяти. Владимир и Стас. Документов не спрашивают. Идут за ним.

— Вы же говорили — второй.

Он понимает свою ошибку: в Америке принято иначе нумеровать этажи.

— Простите, недоразумение. — Дает им ключ.

— Понятно, — говорит Владимир. — Понятно. Купюра есть?

Алекс протягивает первую, что попадается под руку, — сто рублей.

Владимир просовывает ее в щель, дергает. Открыть не выходит.

Алекс догадывается:

— Может, надо сто долларов?

Стас улыбается: нет.

Алекс имел в виду, что доллары жестче, поэтому. Ребята его правильно поняли. Нормально всё. Без обид.

— Но я ведь буду вам сколько-­то должен, не правда ли?

— Никогда не отказываемся, — отвечает Стас.

Владимир прикладывает ухо к двери:

— Голоса.

Алекс тоже бросается к двери, слушает. Это радио. У отца всегда — радио. Втроем они выходят на улицу, осматривают окно.

— Надо звонить на пульт, — Стас хлопает себя по карманам. — Курить кончилось. У тебя есть, Володь?

Они говорят — нужна какая-­-то особая лестница. Лишь бы нашлась. Лишь бы они его тут не бросили.

— Чего мерзнуть, — говорит Владимир, — пошли в дом.

Дрожь удалось немного унять. Он оглядывается. Разве всегда было так? Что за миска в углу? Все какое-­то жалкое. Стас вернулся: машина скоро придет.

Он слушает их разговор. То ли один Стас, то ли оба они собираются в армию. По контракту. Срочную службу отслужили давно. На Кавказ поедут. Тут-­то что делать? Тут же нет ничего.

— В каком смысле?

— Ну, нет ничего.

Наконец они говорят: коллектив. Вот что там есть. А тут нет. Тут каждый сам. Слишком много всего для Алекса. Он все же спрашивает:

— А кто враг?

— Кто стреляет в меня — тот и враг. А утром я, может, у него пойду покупать баранину на шашлык.

Вот так. Давно он не был в Москве? — Да, давно.

— Могут убить, — говорит Алекс.

В девяноста процентах случаев убивают тех, кто идет добавлять. Понятно? — Чего уж там не понять? Не настолько забыл он русский язык.

— А прапорщик потом пишет матери: «Ваш сын погиб смертью храбрых».

— А чего он должен писать: «Бухой пошел за бухлом»? — хохотнул Стас.

Владимир строго посмотрел на товарища. Они знают, что обнаружат, когда попадут внутрь.

Машина подъехала. Встали. Вперед! Алекс со Стасом идут на третий этаж и едва успевают подняться, как квартира вдруг оживает. Звуки бьющегося стекла, шаги. Дверь отворяется. На пороге Владимир. Стоит, заслоняя проем:

— Стасик, давай милицию. Алексей, вам не надо сюда.

В ту ночь приезжало еще очень много людей. Кто-­то ему потом помог поселиться в гостинице.

Так Алекс стал старшим в семье.

Несколько лет проходят без приключений, и вот уже Алексу сорок два, как и Шурочке. Конечно, найдется что рассказать в компании: как опоздали на самолет, или как тебя по ошибке приняли за известного скрипача, или как на лыжах катался и сломал лодыжку, и что нарисовала на гипсе Шурочкина родня, когда навещала в госпитале.