Чтение онлайн

Жители деревни окрестили дом Косаку «Синъикэ», по названию местечка, в котором он располагался.

После прогулки сынишка невинно заметил: «Я видел какую-то тетю в доме дяди». Удивлению Ханы не было предела. Муж тоже наверняка изумится, услышав такую новость, решила тогда она, но, как выяснилось, ошиблась.

– Я догадывался, – спокойно сказал Кэйсаку.

– А я ничего об этом не слышала. Она местная?

– Нет, не местная. Если бы она была из наших краев, я сразу же узнал бы о ней. Скорее всего, Косаку привез ее с собой из города.

– О! Из города?

– Да. Видно, попросил какого-нибудь дружка подыскать ему служанку. Он такой скрытный! Но мне все равно, это его личное дело. Просто я от всей души надеюсь, что по округе не поползут грязные слухи!

– Девушка подозрительная?

– Да нет, насколько мне известно. Я еще ее не видел. В настоящий момент она у него служит.

– Это же замечательно!

– Но зачем было скрывать это от меня? От него одни неприятности! Ему надо было с самого начала служанку завести, кто-то ведь должен присматривать за домом. Прошу тебя, проверь, что там у него творится, и если можно, побыстрее.

– Хорошо, милый.

Хану тоже разбирало любопытство. Она уже оправилась от родов и теперь могла в любой момент наведаться в «Синъикэ». К тому же у нее имелся повод – она ведь не была на новоселье.

И вот одним прекрасным осенним деньком Хана с корзинкой в руках двинулась на север по тропинке, бегущей через рисовые поля. Почти весь урожай был уже убран, мужчины молотили рис, и вся земля вокруг них была усыпана зернами. Длинные, шести сяку [47] цепы с зубьями протаскивали по колосьям, выбивая из них рисинки. Вокруг приспособлений для молотьбы и мужчин, которые ловко с ними управлялись, вырастали горки золотистой шелухи. Женщины собирали эту шелуху и уносили прочь. Под жарким солнцем от зерен исходил густой аромат. В японском искусстве вдыхания благовоний полагалось не «нюхать», а «вкушать». Хана подумала, что она действительно «вкушает» благоухание осени. За исключением Кудоямы, где она родилась и выросла, единственным местом, которое она неплохо знала, был город Вакаяма. И вот теперь еще Мусота. Это была ее шестая осень в Агэногайто, однако сегодня сезон урожая словно обрел для нее новый смысл. Она каждой клеточкой ощущала пряный вкус осени, исходящий от полей, щедро одаривших людей своими богатствами.

Хана, одетая в хаори с мелким рисунком поверх серого с фиолетовым отливом кимоно, быстро шла по тропинке. Арендаторы бросали работу, чтобы поздороваться с ней.

– Хороший денек, не правда ли?

– В самом деле. Вы так усердно работаете!

– Не каждый день вас здесь увидишь, госпожа хозяйка. Куда-то направляетесь?

– Да. В первый раз иду в Синъикэ.

– О? Желаем вам приятного визита.

– Благодарю.

Всякий раз, когда какой-нибудь крестьянин обращался к ней с приветствием, Хана останавливалась и вежливо кланялась в ответ, прежде чем продолжить свой путь. Учтивость ее была неподдельной, и эта искренность сразу поразила крестьян в самое сердце – прежняя хозяйка никогда не жаловала их таким вниманием. Они изо всех сил старались вести любезные речи, к которым совершенно не привыкли.

– Красивая женщина! Трудно поверить, что она мать двоих детей.

– Прямо картинка с этой корзиночкой в руках!

Крестьяне еще долго с восхищением глядели вслед Хане. Вся округа до сих пор судачила о ее пышной свадьбе. Местные жители питали глубокое уважение к семейству Матани, из которого вот уже несколько поколений выходили старосты деревни, и тем не менее все единодушно сошлись во мнении, что именно Хана придала Матани лоску. Хана покорила сердца своей утонченностью и воспитанностью, а не тем, что происходила из знатного семейства Кимото. Новая госпожа хозяйка заслужила всенародную любовь и почтение, несмотря на то, что была женщиной.

Хана чувствовала на себе любопытные взгляды, но они нисколько не смущали ее. Она с раннего детства привыкла находиться в центре внимания.

– Есть кто дома?

Как ей и говорили, за Окуногайто к Синъикэ вела только одна дорога, и она без труда добралась до места. Однако ни в доме, ни в окрестностях никакого движения не наблюдалось. Косаку утверждал, что жилище у него маленькое, но рядом стояла большая кладовая, да и само строение, по всей видимости, уходило вглубь. Одного взгляда на плотно задвинутые сёдзи хватило, чтобы понять – качества они отменного.

– Есть кто дома? Это я, Хана! Ответа не последовало.

Будучи близкой родственницей, Хана не видела ничего страшного в том, чтобы войти внутрь и подождать там, даже если дома никого нет. В отличие от древних массивных сёдзи особняка Матани, раздвижная перегородка этого дома бесшумно скользнула в сторону, стоило легонько подтолкнуть ее.

– Есть кто дома? – снова повторила Хана, но на этот раз потише, ласково, будто разговаривала с самим строением. Пол чисто выметен. Ремешки притулившихся у порога деревянных гэта [48] ослаблены, чтобы было удобнее влезать в них. Когда у Косаку появлялась очередная пара гэта, он неизменно носил ее, пока не разбивал вдрызг. Обувь, в которой он являлся с визитами, была настолько старой и поношенной, что Хана даже подумывала, не купить ли ему новую. Подобное наплевательское отношение к своему внешнему виду было в духе человека, который всю жизнь собирался провести холостяком.

Хана села у входа и заглянула в дом. За фу сума располагалась кухня, оборудованная современной плитой. Там же были раковина и умывальник. Это впечатлило Хану, поклонницу чайной церемонии. И хотя ей не терпелось оглядеть весь дом, построенный по оригинальному проекту Косаку, не могла же она, в самом деле, позволить себе бродить тут самочинно.

Подавив любопытство, Хана осторожно опустила корзинку на пол и сняла салфетку. Косаку – человек болезненный, и ему требовалось дополнительное питание, вот Хана и принесла ему яиц. Кэйсаку весьма успешно разводил новые породы кур, завезенные с Запада. Хана отобрала десяток самых белоснежных яичек и принесла их в подарок. Она уже не впервые угощала деверя. Слышала, что куриные яйца очень полезны, и, когда Косаку приходил навестить их, непременно давала ему с собой десяток-другой. Так что сегодня новшество заключалось только в том, что она доставила их лично. Чтобы придать подарку вид официального подношения, Хана накрыла корзинку салфеткой для чайной церемонии. Салфетка была частью приданого, но пока не было случая пустить ее в дело. Красная парча ручной работы с золотистым узором из сплетенных гербов Матани была отделана белым шелком с изображением пейзажа, написанного тушью самим Суйуном Комуро.

Некоторое время Хана разглядывала рисунок. Потом достала из корзинки яичко, выудила из прически шпильку и осторожно пробила ею дырочку в заостренном кончике. Сломать скорлупу и оставить мембрану нетронутой – задача, требующая определенной сноровки, но Хана отлично с ней справилась. Затем вернула шпильку на место и очень аккуратно порвала мембрану ноготком, поднесла яичко к губам, запрокинула голову и выпила его без остатка. Белок, смешанный с вкуснейшим желтком, мягко проскользнул в горло. Хана долго шла по крутой тропинке, ни разу не передохнув по дороге, и свято верила в то, что яйцо прогонит усталость и придаст ей сил. И еще она вспомнила одну вещь – она принесла четное число яиц, а дарить принято нечетное. Кроме всего прочего, она считала яйца панацеей от всех бед.

Откушав яичка, Хана вдруг почувствовала чей-то взгляд, устремленный ей в спину.

– Кто там? – медленно повернулась она и сквозь черную сетку на фусума увидела в углу ярко освещенной кухни девушку. – Кто ты? – ласково проговорила Хана, с улыбкой поднимаясь на ноги. Она сразу поняла, что это та самая служанка, которую нанял Косаку.

Девушка робко заглянула гостье в глаза и вежливо поклонилась. Маленькая, изящная, довольно симпатичная, но ничего выдающегося. «Похоже, с манерами у нее плоховато», – отметила про себя Хана.