Чтение онлайн

— Когда это случилось? — спросила она. Впервые прозвучал ее чистый голосок, от которого у меня забилось сердце. В зале раздавалось легкое эхо, и я слышал звук ускоренного ритма собственного сердца.

— Три года назад. — Мой язык слегка заплетался, когда я отвечал. Я попросил ее не задавать мне больше вопросов. У девушки был грустный и усталый вид, но глаза по-прежнему блестели.

Когда она спросила: «Это был несчастный случай?» — я долго водил языком по нёбу, не в силах раскрыть рот. Я никак не мог взять себя в руки, до такой степени растерялся.

— У Хосе было больное сердце.

Услышав это, девушка протяжно вздохнула. Фатима начала танцевать на площадке с одним из пуэрториканских рабочих: джаз-фанк в латиноамериканской аранжировке. Для кубинки Фатима танцует неважно.

— Эй, ты, пойдем потанцуем, — крикнула она японке своим странным голосом с вязким акцентом, и девушка повернулась в сторону площадки для танцев. Фатима несколько раз пригласила ее жестом, но та отрицательно покачала головой. Я наблюдал ее благородный и грустный профиль, и во мне проснулся сильнейший интерес: у меня было желание посмотреть, как Хосе научил ее танцевать.

Я приготовил еще один дайкири. Не для того, чтобы напоить девочку и заставить танцевать, нет. К тому же кто станет вдруг танцевать после известия о смерти дорогого друга?

Она смотрела, как танцуют Фатима и пуэрториканец. Может, это напоминало ей Хосе или она старалась забыться? Чему, интересно, Хосе мог ее научить?

Девушка была для меня загадкой по двум причинам. Она была одета в немного вульгарном стиле, вполне подходящем для бара, где собиралось латиноамериканское хулиганье, однако в ней чувствовалось достоинство, благодаря загадочному, с печатью грусти, взгляду. И я ощущал еще большую ее загадочность оттого, что гостья олицетворяла неизвестную мне сторону жизни Хосе. Для меня Хосе был ранимым и наивным мальчишкой, старшим сыном моей сестры Алисии. Алисия со своей семьей убежала с Кубы через шесть лет после революции, а четыре года спустя и я проделал путь до Майами на рыболовном судне.

Единственным местом в Майами, на которое я мог рассчитывать, был дом Алисии, где мне часто случалось играть с маленьким Хосе. Я уехал в Нью-Йорк несколькими годами раньше Хосе. Чтобы заработать денег на этот бар, я работал порой по семнадцать часов в сутки: в газетных киосках, у цветочника, потом в Cuban sandwich bar.[13] Когда Хосе, всегда любивший танцевать, написал мне, что сразу по окончании лицея приедет в Нью-Йорк, я был против. Я считал его слишком нежным, неспособным адаптироваться здесь. Он был наивным, это правда, но и упрямым, не из тех, что прислушиваются к каждому твоему совету. Чтобы добыть для всей своей семьи вид на жительство, он пошел в армию. Этот период, похоже, оставил в нем ужасные воспоминания, и, после того как племянник демобилизовался, мы виделись нечасто.

Если подумать, никогда не знаешь всей жизни наших близких: так происходит и в семьях, и между хорошими друзьями, любовниками, супругами. У нас всех есть какие-то отношения, о которых другие порой просто не подозревают в силу различного уклада жизни. И Хосе в такие моменты становился кем-то другим, не тем, которого я знал. Японка, потерянным взглядом наблюдавшая за танцующей Фатимой, олицетворяла неизвестного мне Хосе.

— Возьмите, пожалуйста, я угощаю. — Я поставил два дайкири перед ней и Ральфом.

Ральф посмотрел на меня подозрительным взглядом, не притронувшись к своему стакану, как будто опасался, что я подсыпал в напиток яд. — Дайкири хорош, когда его пьешь свежим, — сказал я. Девушка протянула руку к стакану и сказала «спасибо» своим чистым голоском.

Голосом канарейки в шелковом мешке. Ральф состроил такую физиономию! Как будто хотел сказать: «Эй, не пей ни в коем случае, будь осторожней». Но она взяла стакан и поднесла его к красиво очерченным губам. Я подумал: хорошо, это дает мне еще несколько минут. Ральф предложил ей уйти, сказав, что им больше нечего тут делать. Японочка кивнула, соглашаясь, и у меня не осталось никакой возможности удержать их. Неразбавленный дайкири—довольно крепкий напиток, и я подумал, что это задержит их хотя бы на несколько минут, но она опустошила свой стакан залпом. — Вам понравилось? — торопливо спросил я, и она ответила, что очень.

— Еще стаканчик?

— С удовольствием.

Я пододвинул к ней стакан Ральфа, к которому тот даже не притронулся. Мистер Ральф был не слишком доволен, что его игнорируют, но какое мне было дело до настроения негра, причем даже не латиноамериканского. В тот самый момент, когда меня стал охватывать гнев, я придумал, как смогу заставить ее танцевать. Это было не слишком красиво, но я не преминул реализовать свою идею.

— Так, значит, Хосе научил вас танцевать? — Она кивнула утвердительно, наполовину опустошив второй стакан. — Каким танцам он вас учил? Классическому балету?

Девушка отрицательно качнула головой и ответила:

— No, ча-ча-ча, мамбе, колумбийской румбе.

Колумбийская румба отлично подходила для осуществления моей идеи. Отметив про себя, что не хотел бы видеть свое отражение в зеркале в тот момент, я наклонился к ней сантиметров на тридцать и сказал самым мерзким тоном, на какой только был способен:

— Колумбийская румба? Вы хотите меня разыграть, да? Колумбийская румба — это танец для настоящих мужчин, а Хосе был настолько женоподобен, что смотреть на него было жалко, он мог привести в отчаяние любую женщину. Я таким сказкам не поверю, можете дурачить вашей трепотней кого-нибудь другого, но не меня.

Японочка рассердилась. Мгновение она смотрела на меня ненавидящим взглядом, а потом отвернулась, отступила на пару шагов, кусая губы, и, не обращая внимания на Фатиму, жестами зазывавшую ее потанцевать сальсу, начала медленно двигать плечами. Это было что-то среднее между разминочным движением и типичным для афро-кубинских танцев вращением плечами. Звучала мелодия в стиле латиноамериканского джаз-фанка. Я осторожно прибавил громкость. Когда девушка закончила разогревать плечевой пояс, она притопнула каблуком правой ноги, не сгибая коленей, изогнула верхнюю часть корпуса в одну, потом — в противоположную сторону, как бы собирая телом звук от удара каблука, и начала основное движение румбы. Салонная румба не имеет ничего общего с настоящей кубинской. Шаги этого популярного кубинского танца под названием son были адаптированы американцами, и им дали созвучное с румбой экзотическое название, но это все неважно. Кубинский танец и музыка — это гордость кубинцев.

— Как зовут девушку? — спросил я Ральфа.

— Киоко, — ответил он весьма неприветливо.

Я несколько раз вполголоса повторил имя. Движения Киоко стали быстрее. Она поочередно переносила центр тяжести с носка левой ноги на носок правой, как будто плыла в невесомости, и на каждую задержку синкопированного ритма продвигалась на полшага вперед, меняя направление движения через каждые четыре шага. Из-за этих изменений ритма создавалось впечатление, будто смотришь на вращающуюся куклу. Стержень ее корпуса никогда не отклонялся от вертикального положения. Аль Лопес прошептал на ухо своей подружке, высокой, стройной девушке: «Посмотри, как она прекрасно двигается, потрясающе.