Кирза
Шрифт:
Дверь распахивается и на пороге возникает дневальный:
— Соломон зовет. Обоих.
Старые готовятся варить чай, разматывают провод кипятильника.
— Где лазите, бля? Я че, вас ждать должен? — начинает заводить себя по новой Соломон. — Взяли, нашли две кружки и бегом воды принесли!
В другом конце казармы, у тумбочки дневального, стоит бачок с питьевой водой.
Мы с Арсеном, переглянувшись, пробегаем мимо.
Убедившись, что в туалете никого нет, склоняемся над одним из очков и в несколько приемов начерпываем обе кружки.
Арсен предлагает еще и поссать туда, но вода и так подозрительно темная.
Моем руки и несем воду Соломону.
Поили мы таким образом старых еще много раз — и для чая им носили, и просто сырую они пили.
Никто из них не сдох. Даже не заболел.
Суншев и зарезал бы Соломона, как пить дать, но судьба опять вмешалась и отвела. Сначала Соломон лежал в госпитале с дыркой в спине после драки, потом Арсен отправился в сержантскую учебку…
Удивительно, до чего везет некоторым… …Но воду лучше буду теперь наливать себе сам… …Сигарета истлевает наполовину. Оглядываюсь по сторонам, щурясь от теплого уже солнца, все еще находясь там, по ту сторону. Забудется это когда-нибудь, или так и будет вязко шевелиться на дне памяти?..
Шнуркам, наконец, разрешили отойти поссать. Духи вновь отжимаются под счет. На этот раз считает Арсен, под наблюдением Колбасы. Проходит науку «ебать личный состав».
Теперь начинаю понимать «доброту» тех осенников-дембелей, что встретили нас во взводе в прошлом году. Основную грязь они просто свалили на черпаков и шнурков. Те и ебли нас, каждый в меру положенного по призыву.
Бежим обратно. На сегодня хватит, завтра — Гора Смерти, или Ебун-гора, как ее называют курсанты.
Бойцы топают впереди, размахивая локтями.
Я смотрю в спину Надеждина. Злости у меня к нему никакой нет. Парень физически дохлый, но с характером. Сглупил он или все же смелый?
Вот вопрос — надолго ли его хватит… У нас ведь не забалуешь, это уже всем ясно, даже нам самим.
— Резче шевелимся, кони, бля! — кричит Кица. — Надя, тебя особенно это касается.
Надеждин прибавляет ходу.
Интересно, сказал Надеждин сейчас что-нибудь, или смолчал.
За топотом ведь не слышно. Но ничего, зато ночи тут — светлые и тихие. Посмотрим и послушаем еще. Времени у нас — целый год.
Весь полк зарубили на фильм. Замполит полка Алексеев чем-то недоволен — то ли рота МТО не прошла строевым мимо него, то ли «мазута» пела плохо, то ли кто-то курил в строю. А может, просто баба ему не дала.
Не важно — сеанса не будет сегодня. Алексеев стоит возле лестницы у клуба и придирается к каждой подходящей роте. Один из самых ненавидимых нами «шакалов» части. Огромное пузо, высоченная тулья фуражки, брюки мешком и глумливая морда облаченного властью пропойцы. В руке неизменный кистевой эспандер, за что в штабе его кличут «Жим-Жимом».
Замполит сегодня трезв и не в духе… Взмахом руки разворачивает очередную роту на плац перед учебной казармой и объявляет час строевой. С песнями.
Народ матерится и плюется. Вечер душный, в воздухе полно мошкары — лезет в глаза и рот.
Фильм смотрели раз десять уже, «Белое солнце пустыни». А все равно жаль. Хороший фильм, мне нравится.
У Гитлера, я знаю, в кармане резинка-«венгерка» — бить по ушам засыпающих бойцов. Любит он ходить на фильмы. Ох, как любит…
Наш взвод тоже попадает под раздачу — за грязную подшиву у Укола и нечищенные сапоги у Нади.
Как разглядел-то, в сумерках…
Взвод разворачивают и отправляют в казарму приводить внешний вид в порядок.
— Ну, бля, пиздец тебе, воин! — шипит идущий сзади Нади Гитлер. Раздаются характерные глухие удары — Надя получает несколько раз сапогом по икрам и едва не летит носом вперед.
— Ты охуел… — нервно оглядывается сержант Колбаса. — Леша на плаце!
Проходим мимо марширующих «мандавох» и «мазуты».
— О, бля, коней сразу в стойло! — машут нам руками из строя. — И здесь шарятся на халяву! А нам — плац топтать.
Конских фамилий во взводе не осталось ни одной, но кличка прилипла намертво, со старых времен еще.
— Иго-го, бля! — кричат наши духи боевой клич взвода. — Иго-го! Взвод охраны, иго-го!
Колбаса приказывает херачить строевым, что все и выполняют с азартом. Есть что показать. Строевая у взвода — лучшая в полку. Лицо части, как-никак. До кремлевских нам еще далеко, но год почти ежедневной строевой даром не проходит.
Замполит — его толстая туша маячит на другом конце плаца — показывает на нас и что-то кричит. Может, в пример ставит. Или развернуться требует, чтобы доебаться за «иго-го»..
— Не видим и съебываем! — командует сержант.
Сбегаем по лестнице мимо спортгородка, строимся, закуриваем, и уже не спеша идем в казарму.
Позади ревут про солдата и выходной марширующие роты. Долетают команды: «…вое плечо…ред!..агом марш!..»
— Надя, как придем — беги сразу вешайся, — говорит Укол. — Мало того, что в грязных сапогах лазишь, так у тебя еще и дедушка неподшит…
Надя получает кулаком в спину от Укола и тут же — подзатыльник от Кицы.
Кепка слетает с головы бойца. Он пытается ее поднять и тут же огребает пинок от сержанта:
— Куда, на хуй, из строя?!
Проходим метров двадцать.
— Взвод, стой!
Колбаса подходит к Наде вплотную.
— Рядовой Надеждин!
— Я!
— Головка от хуя… Где ваш головной убор?
Надя дергает головой куда-то в сторону:
— Там… Упала… Упал.
Взвод гогочет.
— Упа-а-ал?.. — изображает сержант удивление и оглядывается по сторонам. — Ну ладно…
Никого. Густые сумерки. Ни ветерочка. Небо на западе светло-лиловое, как манная каша с вареньем. На его фоне чернеет высокая труба котельной.