Китай-город
Шрифт:
Анна Серафимовна узнала, что Палтусов помогал семейству Долгушиных еще при жизни матери. Про себя Тася умолчала.
— Вот видите, — успокоивала и самое себя Станицына, — такой человек не мог! Где же он сидит?
— Я не знаю, — пристыженно ответила Тася.
— Надо узнать…
Анна Серафимовна расспросила, где живет Палтусов, и приказала подавать экипаж.
— Вы оставайтесь, — сказала она Тасе, — подождите меня…
— Мне бы надо, — тихо выговорила Тася.
Она чувствовала, как «барышня» проснулась в ней в эту минуту. Боится она разыскивать, где сидит ее родственник, боится полиции совершенно так, как ее старушки, чуть дело запахнет хоть городовым. А вот такая купчиха не боится… Она любит… она может и спасти его, пожалуй, и в Сибирь бы пошла за ним… Но стоит ли он этого? Поручиться нельзя.
Тася покраснела. Что же это такое? Он помогает ей и старушкам, а она точно сейчас же готова выдать его.
— Анна Серафимовна, — придержала она Станицыну в зале, — вы не подумайте, что я такая гадкая… бессердечная… Вот вы — посторонняя, и так тепло к нему относитесь… А мне бы следовало…
— Я узнаю, я узнаю, — повторяла Станицына, идя к лестнице.
По лестнице поднимался Рубцов. Он заехал больше для Таси, отправляясь на фабрику.
— Сеня, — сказала ему Станицына, — побудь с Таисией Валентиновной — мне к спеху…
Он заметил большую перемену в ее лице и успел спросить у ней на лестнице:
— Что, иль опять от муженька супризец?
— Нет, не то, — ответила она и быстро начала сходить вниз.
— Что такое? — спросил Рубцов Тасю.
Рубцов и Тася проходили залой. Тася не знала, говорить ли ей… Это может повредить Палтусову… Но ведь она сказала уже Станицыной. А Рубцов добрый, в эти две недели они сошлись, точно родные.
В гостиной она села на то место, где обыкновенно читала Анне Серафимовне, и состроила принужденную улыбку.
— Да вы полноте-с, — начал шутливо Рубцов, — мы хоть лыком шиты, а понимаем… не томите…
Тася передала «слух» про арест Палтусова.
— И сестричка кинулась куда же-с?
— Не знаю!
— Вот что, — значительно выговорил Рубцов и отошел к окну.
Тася молчала. Он несколько раз поглядел на нее. Ей тяжело было начинать разговор о Палтусове.
XVIII
Рубцов все еще стоял у окна, за штофной портьерой.
Тася сидела на пуфе, в трех шагах от него.
— Вам-то что же особенно убиваться?
— Семен Тимофеич… вы не знаете…
Она не договорила.
— Что же такое именно не знаю?
— А то, что…
Опять у нее слово стало в горле.
— Насчет этого… Палтусова? Что ж тут знать?.. И предвидеть, мне кажется, было возможно. Человек крупного места не имел. Доверие к себе внушил именитой коммерции-советнице, денежками ее поживился… Такая нынче мода… вы извините, что я так про вашего родственника… А может, и понапрасну.
— Понапрасну? — повторила Тася и подбежала к нему. — Вы думаете?
— Как же я могу знать в точности, Таисия Валентиновна?.. Поветрие это… все этим занимаются… И господа дворяне, и председатели земских управ, и адвокаты… а о кассирах так и говорить совестно!
— Вот видите, Семен Тимофеич, — начала смущенно Тася. — Я бы должна была ехать к нему.
— Да, пожалуй, он в секрете сидит, так и не пустят.
— Анна Серафимовна поехала же.
— Уж это их дело…
— Я должна была, — повторила Тася. — Но очень уж мне показалось гадко… если б еще он что-нибудь другое…
— Зарезал бы, примерно.
— Ах, вы все шутите… Что же, страсть может так налететь на человека… а то ведь… это все равно что… украсть.
— Недалеко лежит от кражи.
— Вот видите… Только мне бы не надо было так говорить. Ведь Палтусов, — она понизила голос, — поддерживал меня…
— Вас? — переспросил Рубцов.
— И не меня одну, Семен Тимофеич, и старушек моих…
Ей уже не было стыдно изливаться перед купчиком. Она рассказала ему всю свою историю… Старушки живут теперь в одной комнатке, в нумерах; содержание их обходится рублей в пятьдесят… эти деньги давал Палтусов. Да платил еще за ее уроки.
— Да вы чему же учитесь? — осведомился Рубцов и опустил голову.
Он уже сидел около Таси.
Она ему рассказала опять про свою страсть к театру. В консерваторию поступать было уже поздно, сначала она ходила к актрисе Грушевой, но Палтусов и его приятель Пирожков отсоветовали. Да она и сама видела, что в обществе Грушевой ей не следует быть. Берет она теперь уроки у одного пожилого актера. Он женатый, держит себя с ней очень почтительно, человек начитанный, обещает сделать из нее актрису.
Глаза Таси заискрились, когда она заговорила о своем «призвании». Рубцов слушал ее, не поднимая головы, и все подкручивал бороду. Голосок ее так и лез ему в душу… Девчурочка эта недаром встретилась с ним. Нравится ему в ней все… Вот только «театральство» это… Да пройдет!.. А кто знает: оно-то самое, быть может, и делает ее такой «трепещущей». Сердца доброго, в бедности, тяготится теперь тем, что и поддержка, какую давал родственник, оказалась не из очень-то чистого источника.
— Послушайте, голубушка, — Рубцов в первый раз так назвал ее и взял ее за руку. — Вы не тормошите себя… Вы видите, как сестричка вас полюбила… Что же с нами чиниться… Понимаю я, "дворянское дите".
И он тихо рассмеялся.
— Была, Семен Тимофеич, была. А теперь ничего мне не надо. Только бы старушкам моим кусок хлеба и…
— Театр? — подсказал Рубцов.
— Да, да! — точно вдохнув в себя, выговорила Тася.
— А вы вот что мне скажите, — почти шепотом спросил Рубцов, — как этот ваш родственник, может ли воспользоваться хоть бы теперь увлечением сестрички? А она таки увлечена; это верно.
— Я не знаю, Семен Тимофеич; вот в том-то и беда, что мы, в нашем барском кругу, ничего не знаем… Никто нас не учит людей разбирать… Деньги-то его, что он нам давал… были, пожалуй, чужие…