Чтение онлайн

– И чтоб духу твоего здесь не было, срань! – в качестве прощания сказала она, захлопывая дверь. – И вам последнее предупреждение,

Олег Константинович. – И любезно пояснила клиентам: – Мы держим это недоразумение, как, знаете, в танцевальных залах держат наемных танцовщиц, чтобы разогревать публику. Но теперь я вижу, что выбор был неудачный, Глафира переигрывает, как всякая профессиональная актриса. Народу, конечно, нужна похабщина, но нельзя же превращать трактир в вокзал. Что будем кушать?

– Да у нас-то, видите ли, со средствами…- завел было Филин и чуть не вскрикнул от зверского щипка сильных бединских пальцев под столом.

– А каким ассортиментом блюд вы располагаете? – заглушил товарища

Феликс.

Трактирщица загадочно улыбнулась и достала из овального кенгуриного кармана на животе мизерную записную книжку.

– Мы располагаем свежими горячими щами.

– Ни слова больше! – пылко прервал ее Бедин. – Принесите нам с коллегой по большой миске горячих щей и, пожалуй…

– Бутылку водки, – вставил-таки Филин.

– Бутылку водки и три рюмки: мне, моему ассистенту и этому почтенному джентльмену с музыкальным инструментом, который восседает в красном углу ринга… то бишь, трактира. Если не трудно, пригласите его за наш столик. Нам есть о чем потолковать.

Трактирщица занесла полученные данные в блокнот и удалилась за ширму, предоставив для обозрения обширное плоскогорье своего крупа, похожего на глыбу застывшей лавы. При небольших размерах эта аппетитная женщина была столь плотно сформирована и ладно сложена, что не тронуть ее, не ущипнуть или не похлопать можно было только в результате противоестественного волевого усилия.

– Елизавета Ивановна Попко, владелица сей харчевни, – прокомментировал незаметно выросший перед столом музыкант. – Иногда грубовата, но искупает безграничной добротой и… неоскудевающими щедротами души своей.

Филин смущенно закашлялся в кулак. Бедин прищурился, словно производя в уме математические вычисления.

– А вы, если не ошибаюсь…

Слепец по-офицерски щелкнул каблуками и с достоинством отрекомендовался:

– Кандидат филологических наук, магистр этнографии, бакалавр музыки по классу домры и жалейки, директор (теперь уже можно сказать

– экс-директор) военно-исторического дома-музея Долотова, лектор историософии местного края, неутомимый собиратель и пропагандист обычаев, загадок, обрядов и прочая и прочая. Добрая половина моей жизни прошла в тюрьмах, исправительных лагерях, на этапах и выселках, стоила вашему покорному слуге зрения и большей части здоровья…

– Постойте, да вы… Финист! – осенило Бедина.

– Да-с. – Лицо этнографа передернулось. – Перед вами, в роли жалкого попрошайки и приживала тот самый Олег Финист, о котором его товарищ по ссылке Александр Сухаревич как-то заметил: “России не бывает без глубинки, а глубинки без таких вот Финистов”.

На лице Олега Константиновича появилось выражение человека, которому приспичило в туалет.

– Вы что-то говорили насчет рюмки, так, если не западло, сделайте одолжение, только не при ней, не при Елизавете. Нет, она замечательная женщина, и без нее я бы, наверное, завял, но она хочет стать ментом, цензором, цербером… О, Лизон!

Потеснив краеведа круглым твердым плечом, Елизавета Ивановна брякнула о стол запотевшей бутылкой водки, блюдцем с нарезанным черным хлебом и, как было велено, тремя рюмками.

– Пейте, Олег Константинович, на здоровье, – угрожающе пропела она. – Вы далеко не дитя, а я вам не нянька. Пейте же сколько вам влезет и валитесь где попало в гнусных объятиях этой бездари. Но учтите, что после закрытия музыкальной школы у меня под дверью стоит целая очередь лауреатов международных конкурсов и обладателей призов, готовых за гроши валяться у меня в ногах и выполнять самые грязные и унизительные поручения, как ваша хваленая потаскуха.

Олег Константинович вероломно хихикнул.

– Она имеет в виду Глафиру, которую вы только что видели, мою бывшую супругу, подрабатывающую народной танцовщицей. Но помилуй,

Лизон, за одно преступление не карают дважды, тем более – трижды.

То, что произошло с нами в тот вечер, было всего лишь результатом нечаянной вспышки и подтверждает слабость человеческой натуры, которая нуждается в снисхождении. И потом, из-за этого поцелуя я перенес столько страданий, столько душевных мук… Вспомни эту сцену с неудавшимся самосожжением и когда я в течение полутора часов,

ПОЛУТОРА ЧАСОВ, зимой простоял на коленях с табличкой ЛЮБОДЕЙ на шее, возле той самой падающей водокачки, которую вы, верно, проезжали по пути в наши палестины, – это одна из местных достопримечательностей, которую я безуспешно пытаюсь взять под охрану цивилизации…

– Довольно! – Из-за перехваченного волнением голоса Елизавета не выкрикнула, а выдохнула. – Довольно ваших страстишек. Когда после презентации Христианского психологического центра “Киж” начальник районной милиции вдруг стал меня целовать и совершенно неожиданно запустил мне руку в трусики, я едва не потеряла сознания, но не раздвинула ног. Да, я отказала самому представительному мужчине района. А теперь судите сами, что я получила взамен!

Разгневанная трактирщица приоткрыла дверь, высунула руку на улицу и пощелкала пальцами.

– Лиза! – взмолился Финист, предугадывая грядущую сцену, но

Елизавета осадила его одним притопом ладной коротенькой ножки.

– Можно! – Она присела на угол скамьи, закинула ногу за ногу и закурила длинную коричневую сигаретку.

Тем временем страждущий Финист подавал журналистам отчаянные знаки, означающие наливание и опрокидывание, и его знаки не остались без внимания. Прежде чем Глафира снова появилась в помещении трактира, нашими путешественниками и их знакомцем с кратчайшим перерывом было налито и выпито дважды.