Чтение онлайн

Оливер молчал. Что он мог сказать? У него было такое настроение, что не хотелось никого видеть рядом. Он чувствовал свою вину, но извиняться или оправдываться не считал нужным. Он смотрел на своего друга, и в какой-то момент тот стал ему противен. С экрана он ему показался немощным и слабым. Больше того, закралось подозрение, что друг хочет его использовать в своих интересах. От этих мыслей товарищ стал ему ещё более противен, и Оливер, не прощаясь, вырубил связь. Лицо его друга растворилось в гаснущем экране. Таким образом, постепенно, в течение года, друзья перестали с ним общаться. И у Оливера осталась только работа. Беспорядок и пыль, накопленная за эти годы, не беспокоили его. Он приходил домой, когда было уже темно и уходил в полутьме, поэтому не обращал внимания. Лишь изредка протирал пыль в ванной с раковины, ванны и зеркала, да на кухне. Но сам он выглядел очень аккуратно, – здесь он старался, – кроме обуви, которую он не замечал и мыл лишь изредка. В этом проявлялся небольшой диссонанс, но замечали это лишь некоторые люди. Вскоре Оливер заболел, сломался. Но он, конечно же, продолжал ходить на работу.

– Оливер, тебя вызывает директор. Зайди к нему. Срочно, – сообщила ему секретарша, как только он вошёл в кабинет.

Оливер молча кивнул головой. В последнее время он не здоровался и не прощался. «А какой смысл? – думал он, – всё равно здесь живёшь на работе с утра до вечера каждый день. Не обязательно. И кому нужна эта любезность?» Он дождался, когда закроется дверь за секретаршей, встал из-за стола, отпил горячий кофе, который принесла девушка, и направился к директору. Директорский кабинет находился на этом же этаже, через буфетный зал. Пройдя через секретаря, пропустив её улыбку, он зашел в кабинет директора.

– Оливер, здравствуй. Давно уже хочу поговорить с тобой, но не было подходящего времени, – сказал директор, всем видом выражая озабоченность: серьезный взгляд, морщины на лбу.

– Да, слушаю Вас, – без эмоций ответил Оливер.

– Ты давно работаешь в нашей компании и работаешь очень хорошо. Благодаря тебе, наши показатели улучшились и мы вышли на мировой уровень, – медленно произнёс директор, изредка поглядывая на Оливера. – И я наблюдаю за тобой. У тебя случилось горе, ты потерял семью и потом пришёл к нам работать. Полагаю, ты нашёл утешение в работе?

– Да, так и есть. Работа заменила мне семью, – на долю секунды лицо Оливера стало более мягким, изобразив боль. Но лишь на долю секунды, и потом опять приобрело замороженный, роботизированный вид, и он снова смотрел на директора стеклянным взглядом.

– Я очень ценю твою самоотверженность и самоотдачу и, возможно, другой на моём месте пользовался бы этим бесконечно. И я пользовался тобой, но больше не могу, извини. Сейчас я вижу, что это очень плохо сказывается на твоём здоровье. Ты измождён, бледен, выглядишь всё хуже и хуже. Твоё лицо не выражает никаких эмоций. Я за роботизацию, это прибыльно для меня и компании, но что-то мне говорит о сострадании к тебе и сочувствии. Ты нравишься мне как человек и специалист. Поэтому я решил отправить тебя в годовой отпуск, – директор смотрел на Оливера почти ласково. Он и говорить старался более мягким тоном, как разговаривал со своими детьми.

– Нет, спасибо, мне не нужен отпуск. Я смогу работать, – не поколебавшись ни на секунду, ответил Оливер.

– Моё решение не подлежит обсуждению. Я не предлагаю тебе это, а решил самостоятельно. Извини, не посоветовался, знал твою реакцию. Через год ты сможешь вернуться, если захочешь.

– Чем же я буду заниматься целый год? – неожиданная идея годового отпуска не укладывалась в голове.

– Попробуй вернуться домой.

Вот так Оливер прилетел обратно на свою планету, где покой и безмятежность, которые в свое время привлекли его семью, сейчас напоминают ему смертную тоску и гробовую тишину. Его с трудом пропускают обратно после такого длительного пребывания на Земле, сообщая, что это в последний раз, что он рискует занести инфекцию на Микзу, и в следующий раз, если такое повторится, ему придётся проходить процедуру допуска вновь, а это как минимум три месяца физиологических и психологических проверок.

Первые дни отдыха невыносимы. Ему мерещится тень его жены. Он думает, что сходит с ума. Чтобы уйти от мыслей и воспоминаний, он старается быть постоянно занятым, либо в отключке. В основном, курит мис, это та же марихуана, только выращенная на Микзе. Но это не помогает, лишь усиливает боль. К тому же в этом воздухе, да с маленькими лёгкими, становится трудно дышать, и он прекращает это баловство. Он убирает в доме, делает всё, что накопилось за три года. Иногда ходит из угла в угол, лишь бы чем-то себя занять. Потом смотрит телевизор, но тот ему быстро надоедает. Много гуляет. Готовит еду. Просто сидит в кресле-качалке и смотрит на горы. Лепит из глины, вылепил 15 фигур фантастических животных и птиц, которыми окружает свой дом. И постепенно он смиряется с утратой. Так проходят дни, недели, месяцы. Он начинает ходить к океану, снова увлекается сёрфингом. Там же он знакомится с Ангелиной. А вскоре начинает делать фигуры из песка на побережье.

Сегодня он возвращается с работы и, как обычно, почти машинально принимает душ и кидает котлеты в печь, чтобы разогреть. Он на миг задумывается о словах Ангелины и прислушивается к тишине. В его доме очень тихо, и иногда это его пугает, но лишь иногда. В основном, он любит эту тишину после шума океанских волн и криков детей на берегу. Но сейчас эта тишина не была тишиной. После того как затихает печь, он слышит какой-то непонятный шум, то ли в электропроводке, то ли в воздухе. Очень глухой гул. Он следует в комнату на втором этаже, шум усиливается. Он усиливается тем больше, чем тише в доме. Оливер закрывает уши руками, шум остаётся. И тут его озаряет мысль, что это шум в его голове. Сначала он удивляется, потом несколько пугается. «Вдруг это первые признаки сумасшествия? Но почему именно сейчас? Я вроде бы пережил смерть жены, было намного хуже. Странно, что за шум? И он не проходит. А может, я его никогда не замечал, и он всегда был? Может, это так и надо, и я только сейчас прислушался к тишине. Нет, вряд ли, я всегда в тишине и люблю её слушать. А вдруг это как-то связано с тем, что ночь никак не наступает сегодня? До сих пор светло». Оливер, размышляя таким образом, задёргивает шторы так, что дневной свет не проникает в комнату, и разваливается на кровати. Блаженно потягиваясь, почувствовав в теле усталость. Немного некомфортно и непривычно засыпать не в темноте и с шумом в голове. Он любит, чтобы была глубокая темень и тишина. А тут и свет, и шум непонятный. Шум лёгкий, и к нему постепенно привыкаешь, но всё равно это необычно и как-то тревожно. Он закрывает глаза и засыпает.

Она красивая. Её возраст сложно определить, где-то от 25 до 40. Такой вот разброс, диапазон времени. Когда она идёт по улице, молодые и старые, мужчины, женщины, дети обращают на неё внимание. Она излучает свет. Этим она вдохновляет людей быть счастливее. У неё и завистников нет, все только восхищаются. Ангелина переехала жить на Микзу около десяти лет назад, с самого начала колонизации, уже освоилась в местных обычаях и адаптировалась к Микзянской среде. Чувствует себя уверенно, независимо и безмятежно. Лёгкие у неё сильные. В детстве занималась музыкой, училась играть на саксофоне. И даже её пристрастие к марихуане на Земле и к мису на Микзе не повлияло на дыхательные органы. Она живёт одна в своём атланте-доме в форме вулкана, где стены трансформируются в окна. Сегодня она ложится спать и просыпается от мгновенной вспышки-видения. На диване справа от нее сидит несколько человек, ансамбль, они поют, играют на инструментах, веселятся. Ангелина жутко пугается. Когда она легла и попыталась заснуть, предварительно в хлам накурившись, её накрыл страх, что она может и не проснуться, но потом страх рассеялся, и она заснула ненадолго. И вот её будит кошмар.

– Вот это торкнуло. Вот это мис! – вслух произносит Ангелина. – Вау!

Она анализирует свой сон и убеждается, что он хороший.

– Зачем ты себя уничтожаешь? – однажды спросил её Оливер.

– Нет, вовсе нет. Так, чтобы усилить удовольствие и ощущение счастья.

– А так не хватает?

– Почему же, хватает. Просто я не вижу ничего плохого в том, чтобы иногда покурить качественную травку. Последствий нет никаких. Например, иногда хочется съесть шоколадку или торт, почему бы не побаловать себя?

– Хорошо, согласен! Микза, не Земля, здесь всё в природе несколько иного качества. Говорю, как микробиолог! – Оливер улыбается. – Для меня это похоже на сигареты. А вот никотин очень вреден для здоровья. Как чудесно, что здесь он не актуален и не выращивается, и люди не курят табак.

– Вот с этим я согласна! Это было отлично придумано, – проверять на пристрастие к никотину перед отправкой на Микзу. Табак – явный наркотик. А трава – нет, не наркотик.

Почва здесь бордового, местами красного, цвета из-за высокого содержания марганца и солей. И благодаря безоблачной погоде, а теперь и дню, здесь очень быстро растут овощи, зерновые культуры, чай, трава и т. д. И конечно, все они имеют необычный вкус и качество. Когда земляне только начинали колонизацию Микзы, здесь ничего не росло, совершенно ничего. С Земли сюда завезли семена, саженцы, и началось озеленение планеты. Сначала здесь было очень трудно дышать из-за малого количества кислорода. Но к этому люди постепенно привыкли, а земные растения, растущие быстрыми темпами, постоянно увеличивают содержание кислорода в воздухе. За десять лет земляне озеленили самый крупный на планете материк. И ежедневно сюда прилетает с Земли около ста человек. Выбранных, проверенных, обученных. Сам президент Микзы ставит разрешение на допуск. С допуском на планету очень строго. Таким образом планировалось сформировать качественно новый генофонд гомо сапиенс. Каким-то удивительным образом десять лет назад совпало, что началась вербовка на Микзу и климатические изменения на Земле достигли предела, начался необратимый процесс. А ведь мало кто решался лететь на другую планету, совершенно неизученную, где много неожиданностей. Люди привыкают к зоне комфорта, даже просто к привычной среде, и необходимость пошевелиться, сделать шаг в сторону вызывает глубокое сопротивление. Они будут страдать, мучиться, но ничего не изменят в своей жизни, думая, что может быть ещё хуже. Какое глубокое заблуждение, абсурд.