Чтение онлайн

— А может, ты со мной поедешь? — спросил он ее.

Женщина вздохнула:

— А меня ты тоже агитировать хочешь? Я только место в кошевке зря займу.

— Я скажу тебе: Стеша, дорогая, сердце ты мое вынула! — Немцов подвинулся к ней ближе.

— Смотри, я обратно его задвину…

Набрав полную кошеву девушек и парней, Иван важно уселся на передке, лихо присвистнул на лошадей.

Девушки взвизгивали от быстрой езды. Иван гнал к реке по искристой дороге, время от времени оглядывался на седоков. Все разрумянились. Девичьи лица, обрамленные цветными полушалками, были хороши и свежи.

Иван крикнул париям на катушке:

— Что же вы девушек на санках катаете? Или на лошадь не заработали? Заняли бы у Удава лошадку.

Ребята засмеялись, отмахиваясь:

— Даст он… Мы ему уже несколько лет за хлеб должны.

Детей у катушек стало больше, взрослых меньше: все катались на лошадях. Драки прекратились.

…Снег начал незаметно темнеть. Дороги днем оттаивали, с крыш падали звонкие капли. Ветер посвежел, насыщенный запахом мокрого снега, прошлогодней травы, неуловимо возбуждающим и тревожным.

За учителем установилась слежка. Ухищрения Филата Реутова всех смешили.

Прятать мешочки с литературой в снег уже было опасно: вытают, выдадут. Женщины долго советовались о месте для них, наконец радостно сообщили Ивану:

— Нашли, нашли, где хранить литературу. Не догадаться ни в жизнь! Сегодня, как стемнеет, мы спустим мешок в отдушины фундамента магазина. Когда надо — вытянем. Немцов с гармошкой караулить будет…

Хозяйка выставила в этот день зимние рамы. Ночная свежесть проникла в избу.

Учитель сидел у окна, прислушивался, не раздастся ли гармошка: это будет сигналом — все благополучно.

В небе мигали звезды. За рекой, в прозрачно-мутноватом лунном свете дымилась и темнела спящая тайга. В тишине громко стучали часы. Хотелось вырвать из них звук, чтоб он не мешал.

Хозяйка в кухне говорила протяжно:

— Проходи, Филатушка, проходи!

«Филатушка?!» Уж не тот ли, с висячим носом, шпик проклятый?»

— Пройду! — писклявым голосом отозвался тот. — Тоскливо вечерами-то. А квартирант-то дома ли?

— Дома. Уснул, наверное.

— И чего он в свободное время делает?

— Все читает да пишет.

И вот запела упоенно гармошка.

Иван чуть не рассмеялся от счастья. Реутов говорил:

— Это конюх школьный Немцов завел опять. Голова большая, а безмозглая.

А гармонь, надрываясь, пела. Ивану хотелось плакать, смеяться.

«Удалось! Удалось!» И было досадно слушать, как Реутов говорил громко, почти кричал:

— Как разведет голубы-то меха, себя забудешь! Гуляет, не женится. А уж перестарок. Появились, Таисья Васильевна, такие охальники: листки и подметные письма пишут, что царя им не надо! Да я бы сам таких раздавил.

Иван понимал, что кричит Реутов, стараясь разбудить его, но упорно притворялся спящим.

Курчавились озимые. Из-за пашен всплывало солнце. Небо было видно все, словно покрывало только этот один кусок земли. Сквозь посевы еще два дня назад виднелась серая земля, а сейчас вся пашня оделась в густую поросль.

В огородах копошились женщины, копали гряды. Слышались голоса:

— С лука сеять не начинают. Посей-ка его первым — весь год будет горький!

Малышев радовался приближавшимся каникулам: обязательно нужно съездить в Верхотурье, связаться с товарищами, запастись литературой.

Внимание, с каким слушали его крестьяне, обязывало знать много и глубоко.

Все больше приходило на занятия людей.

Малышев и братья Кочевы расширяли свое влияние.

Через Тагил строился мост, далеко неслись звуки пил, словно в траве стрекотал кузнечик.

Мужики, завидя учителя, бросали пилы и топоры. Школьные читки, посиделки и слухи о том, что он «политикан», сделали его известным в Фоминке.

Сидя на бревне, Иван рассказывал о пермяках, о их революционной борьбе:

— Не только рабочие проснулись. Знаете, что рабочий — брат крестьянину. Их одинаково давят.

— Постой-ка, Иван Михайлович, помолчи… — распорядился в этот раз мужик с пегой бородой и огляделся, выдернул взглядом из толпы молодого парня: — Ты, Егорша, посмотри за дорогой. Покарауль. Я потом все тебе расскажу.

Парень скрылся, мужики плотнее придвинулись к Малышеву.

— Ну, говори… Все говори.

Тот рассказал о том, как крестьяне некоторых районов Урала начали захватывать помещичьи земли, леса, луга.

— В районе Каслинского завода башкиры захватили заводской лес. В Монастырской волости, Верхотурского уезда, крестьяне объявили, что земли, которыми они пользуются, принадлежат им, а не горнозаводчику, и отказались платить арендную плату.

Иван достал из кармана старый номер «Искры», бережно развернул на коленях, прочитал:

— «Администрация дачи графа Строганова начала борьбу с порубками в лесах. Крестьяне громадной толпой двинулись, лесную стражу разогнали. В результате восемнадцать человек сидит в Перми, остальные по уездным тюрьмам…»

Малышев пытливо оглядывал толпу:

— Все уже понимают, что если у них отобрать землю, леса и небо, то жить нельзя. А у нас здесь Кислов задавил людей… а Филат Реутов шпионит… Сколько вы им должны?

— Да что там! Работаем от зари дотемна за долги!

— Начнем и мы. Большой путь с первого шага начинается, — заговорили мужики.

…Первое мая. С верховины текли ручьи, умывая землю. Речки вздулись, тайга струила хмельной запах. Летели косяками птицы.

Дети кричали: