Чтение онлайн

В то время я был занят проблемой: как отыскать Гарри Уилрайта. Я хорошо запомнил полный неясных намеков разговор Гарри с Мартином, который я подслушал в отеле «Сент-Николас». Друг и доверенное лицо Пембертона Уилрайт был, конечно, прожженным конспиратором. Если он и знает, где скрывается Мартин, то, безусловно, ничего мне не расскажет. Тем более будет он бесполезен, если ничего не знает. В любом случае в разговоре он постарается запутать следы и сбить меня с толку. Учитывая его склонность к иронии, он, скорее всего, попытается уверить меня в том, что я, по его мнению, знаю и так. Я же не горел желанием отдавать себя на произвол подобного типа — с ним нельзя было встречаться безоружным, я говорю об этом фигурально.

Мысли мои обратились к Саре Пембертон и к тому факту, что она не ответила на письмо доктора Гримшоу. Мне ничего не было известно о ее отношениях с пасынком, но даже если эти последние являлись безразличными или натянутыми, как могла она оставить без внимания тревожное описание смятенного состояния его разума? Но, может быть, Сара Пембертон была точной копией своего мужа, может, в этой семейке ссоры и взаимная вражда в порядке вещей? При этом, правда, следовало учесть, что женщина проявила неуважение по отношению к пастору, который слыл близким другом ее покойного мужа. Даже если Сара Пембертон и Мартин были на ножах, то она все равно должна ответить на послание пастора, хотя бы только для подтверждения его получения.

Однако ответ был все же получен, и не кем иным, как самим преподобным Гримшоу, о чем он сам известил меня письмом, откуда следовало, что Чарлз Гримшоу встретился с миссис Пембертон в доме старшей сестры ее покойного мужа, миссис Торнхилл, на Тридцать восьмой улице, в Ист-Сайде. Это был очень приличный, но совершенно банальный и бессодержательный ответ. Оказалось, что миссис Пембертон и ее сын Ноа отсутствовали в Рейвенвуде, когда туда пришло письмо Чарлза Гримшоу, оставшееся лежать нераспечатанным в ожидании лучших времен. Как бы то ни было, она очень серьезно отнеслась к его сообщению об умонастроениях Мартина, имела по этому поводу беседу с Эмили Тисдейл и надеялась, по словам Гримшоу, что он обговорит с Эмили суть происходящего.

Так я оказался в самом водовороте событий, к которым, честно говоря, не имел ни малейшего отношения. Но, если уж говорить правду, то мне льстило, что я вовлечен в сугубо личные отношения между родственниками, невестой и пастором. Я назначил свой визит к вдове на вечер, когда номер «Телеграм» был уже сверстан и поступил в печать под надзором вечернего выпускающего редактора.

Дом миссис Торнхилл на Тридцать восьмой улице был сложен из темно-красного кирпича и надежно спрятан от посторонних взоров рядом деревьев, которыми был обсажен тротуар. Дом этот был таким же, как и соседние, типичные для этого квартала преуспевающих семейств. Здание стояло в нескольких кварталах от водохранилища. Не могу сказать точно, какой я представлял себе до встречи мачеху Мартина, но на поверку она оказалась милейшим созданием, воплощением зрелой женственности, столь характерной для красивых женщин в возрасте около тридцати пяти лет. Женственностью, мягкими округлыми формами и безукоризненными манерами, на которых не отразились перипетии ее бурной жизни, Сара Пембертон превосходила юную красавицу Эмили Тисдейл. У миссис Пембертон были совершенно безмятежные светло-голубые глаза. Темные волосы разделялись ровным пробором и ниспадали вдоль висков. Великолепно очерченный высокий лоб, белизной превосходящей алебастр — настоящее вместилище для высокой души. Это была одна из немногих спокойных и красивых женщин, которым без труда достается их красота. Их грация абсолютно естественна, движения непринужденны, голос мелодичен. Все это произвело на меня сильное впечатление, особенно учитывая щекотливый характер сведений, которые я надеялся получить.

— Хотите кофе или чаю? Они огрызаются, но приносят.

Вероятно, она имела в виду слуг миссис Торнхилл, чья верность не распространялась на гостей хозяйки.

Было несколько душно. Вы же понимаете — лето, вскоре после Дня независимости. Пока я ехал по окраине города, заметил, что многие окна заклеены красной и синей бумагой, сквозь которую просвечивало неяркое пламя свечей. Гостиная была обставлена более чем скромно. Обитая плюшем софа, спинки которой украшены цветной мозаикой, стулья на высоких ножках, предназначенные для чего угодно, только не для сидения, и несколько плохих европейских пейзажей, украшавших стены. Окно, утопленное в глубокой амбразуре, занавешено велюровой драпировкой темно-вишневого цвета. Короче, в эту комнату лету доступ был категорически запрещен.

— Миссис Торнхилл — леди в годах, — почла своим долгом объясниться Сара, — и все время жалуется, что ее донимают сквозняки.

На лице миссис Пембертон появилась самоуничижительная улыбка…

— Мы, старые вдовы, все со странностями, знаете ли.

Я спросил, давно ли она в последний раз видела своего пасынка.

— Это было несколько недель назад, ну… может быть, около месяца. Я думала, что он очень занят и поэтому не показывается. Он говорил, что зарабатывает словом свой хлеб насущный. А такие занятия требуют времени, не правда ли? Наверное, это вы снабжали его работой, мистер Макилвейн?

— К несчастью, нет.

— После разговора с мистером Гримшоу я могу только надеяться, что Мартин занимается своим обычным делом. Может быть, он просто решил спрятаться от знакомых? Мартин проделывал подобные вещи еще будучи ребенком. Он часто мрачно размышляет о ведомых только ему вещах, дуется и сердится. Я даже в мыслях не могу допустить, что он дал вовлечь себя во что-то помимо своей воли.

— Он сказал Гримшоу и мне… — Я засомневался, стоит ли мне говорить ей об этом.

— … Что его отец жив. Я знаю. Бедный Мартин. Вы понимаете. Огастас умер, но проблемы, которые у Мартина были связаны с ним, остались неразрешенными. Он умер, не примирившись с сыном, и это сделало его смерть мучительной для них обоих. Последствием для Мартина явилось постоянное переживание своеобразного горя. Мне очень трудно объяснить это так, чтобы вам стало понятно. Жизнь этой семьи очень запутанна.

Вслед за этим миссис Пембертон принялась излагать мне свое видение истории семьи Пембертонов.

Не прошло и года после смерти первой жены Пембертона, когда он предложил Саре выйти за него замуж. Она приняла предложение. Сара не слишком распространялась о своем происхождении, но назвала свою девичью фамилию — ван Люйден. Эти ван Люйдены, голландцы из Нового Амстердама, занимались выращиванием на Манхэттене табака, на чем сделали себе хорошее состояние. Надо сказать, что по качеству манхэттенский табак не уступал виргинскому. Однако в течение прошедших двухсот лет дело пришло в упадок, и состояние мало-помалу было растрачено. В некоторых кругах замужество Сары ван Люйден определенно вызвало пересуды и кривотолки, хотя союз красивой молодой женщины с нуворишем на тридцать лет старше ее — не такая уж редкость, во всяком случае, я могу назвать прецеденты.

По случаю женитьбы Огастас выстроил новый дом в двадцати милях к северу от Манхэттена — в Пьермонте, с видом на Гудзон. Название поместью было дано очень красноречивое — из-за обилия водившихся там воронов [6] .

— Мартин всю жизнь страдал от деспотической натуры своего отца, — продолжала Сара Пембертон. — О многом я узнала лишь спустя много лет… Единственным утешением Мартина была его мать. Наш с Огастасом брак он рассматривал как предательство ее памяти. Это очень страшный момент в жизни любого человека — смерть матери… Но все же я надеялась со временем хотя бы частично заменить ее для Мартина.

Когда Рейвенвуд был отстроен, Огастас продал дом на Лафайет-плейс, где родился и вырос Мартин. Огастас не сомневался, что мальчик последует за нами, однако Мартин отказался сделать это. Он говорил, что лишится своих школьных товарищей и вообще жизнь потеряет для него всякую ценность. Огастас проявил мягкость и согласился с сыном, определив его на пансион в Латинскую среднюю школу. С тех пор, а Мартину было тогда четырнадцать лет, отец и сын жили врозь. Я должна была привыкнуть к этому мужскому семейству, но сомневаюсь, что мне удалось.