Чтение онлайн

Сначала я принял прежнюю позу – одна рука спереди, другая сзади. Но потом, когда дама пришла в себя и все напали на меня как на бешеную собаку, я прижался к стене и стал обороняться свободной рукой, не желая, чтобы меня продырявили, как святого Себастьяна.

Мой жалкий английский эта семья не понимала; устав от криков и ударов, я улучил момент, когда хозяин дома приблизил ко мне лицо, и влепил ему такую затрещину, что он выплюнул зубы и чуть не половину языка – это послужило всем сигналом к успокоению.

Господина поволокли вверх по лестнице, а мне швырнули штаны, которые были узковаты, но все же годились, чтобы прикрыть мою грешную плоть.

Теперь, когда руки мои были свободны, я подумал, что благоразумнее всего не искушать провидение и немедленно убраться из коттеджа. Долго не раздумывая (раздумье никогда не приносило мне добра), я схватил плащ, висевший на стуле, набросил его на плечи и вышел на улицу через ту же дверь, в какую вошел.

Говорят, у старух доброе сердце, но это, наверно, сказки доброй старой Европы.

Казалось бы, мой вид должен был вызывать участие и сострадание, однако тамошние старухи науськивали на меня собак, мальчишек и полицейских.

При воспоминании о том, как меня преследовали, пока я не вскочил в евангелическую часовню, меня и теперь бросает в дрожь.

Святость места успокоила бесновавшуюся толпу. Пастор назвал меня своим сыном и дал чашку чаю, его жена зашила мои штаны – от бега и прыжков они разорвались и обнажили части тела, которые положено прикрывать, по какой-то далекой ассоциации мне припомнилась черно-белая корова моих родителей, которую я пас в детстве. У кого не бывает минут слабости?

Пастор сказал с амвона прекрасную проповедь (его жена, заучившая, как видно, эту проповедь наизусть, повторяла ее для меня на кухне), и разъяренная толпа преследователей мало-помалу угомонилась, внимание их – хвала небесам! – переключилось на нечто более интересное, чем преследование иностранца в рваных штанах.

Пастор пришел к нам на кухню и сказал мне что-то вроде того: ты счастливо отделался, сынок, вот если бы ты был негром! Не помню точно, что я ему ответил, но примерно так: нет, слава богу, я из Бетансос, провинция Ла-Корунья, Испания.

Потом он спросил меня, каковы мои планы, и, когда я ответил, что единственное мое упование никогда больше не сталкиваться с бразильской полицией, он начал говорить о высоких стремлениях и прочей дребедени и кончил тем, что стал вербовать меня в свою секту: по его словам, это была не секта, а основа будущего духовного и материального процветания человечества.

Так как на всем земном шаре только мы, европейцы, да еще азиаты знаем своих предков, мне всегда чудился обман в этих патентованных средствах североамериканцев. Что поделаешь! Не то чтобы я был святошей, боже упаси, но по крайней мере мы, испанцы и китайцы, французы и японцы, итальянцы и индийцы, когда не знаем, что делать и с кем бы подраться, скучаем и терпим, но не основываем новых религий.

Я это говорю вам вполне серьезно.

Так вот, пастор, видя, что я не слишком-то жажду вступить в его секту, стал расхваливать кооператив, члены которого могут покупать в кредит, если у них нет наличных. Вначале дело показалось мне не слишком чистым, но потом я подумал, что надо же чем-то кормиться и что бог меня простит, и согласился.

Возникли некоторые трудности при выдаче кооперативной книжки, но в конце концов мне дали книжку с фотокарточкой, все чин чином.

Пастор отвел меня в филантропическое общество, и я утвердился на новой стезе.

Там я встретился с хозяином «Моего коттеджа», который кротко попросил у меня прощения, ведь он не знал, мол, что мы единомышленники; с полисменом, который схватил меня за шиворот, и с таможенником в белом, который не пускал меня на берег – оба они тоже просили прощения; со старухой, которая возглавляла толпу моих преследователей; со стройным, щеголеватым юношей, который, заикаясь от смущения, вернул мне одежду, украденную на берегу, и вручил визитную карточку:

ДЖОН АНДЕРПЕТТИКОУТ

раскаивается перед лицом нашего пророка Льюиса Хэтчуэя в том, что оставил нагишом своего брата, с дамой, которая упала в обморок при моем появлении…

Поистине образцовая солидарность!

Земляк, которого я встретил среди членов общества (Модесто Лурейро, из Чантады, провинция Дуго), сказал мне, что туристы презрительно называют филантропическое общество «Клубом мессий». При этом он так возмущался, что я ни за какие коврижки не осмелился бы ему перечить.

Я попросил Модесто представить меня промышленникам и торговцам, потому что Майами, хоть вам, может, трудно этому поверить, обычный город, где мэр – как и повсюду – считает себя пупом мироздания. Модесто, больший галисиец, чем сам епископ Хельмирес [1] , сказал, что промышленников, настоящих промышленников, здесь нет, кроме тех, с которыми я только что познакомился.

Я не стал настаивать, видя, что проку от этого не будет, и направился к кружку, где заметил несколько красивых девушек. Я перепугался, услыхав, как непочтительно отзывались они об Ибсене. Как было не задрожать от гнева мне, человеку, одержимому бесом странствий, когда при мне поносили славного открывателя Южного полюса?

Я сказал им, что до сих пор никто не осмеливался в моем присутствии дурно отзываться ни об Ибсене, ни об Амундсене, ни о Вальтере Скотте, и они как по волшебству умолкли, приберегая свои глупые речи для более удобного случая. Видано ли такое?

Старичок, с дерзкой важностью уверявший, что у него есть дядя-француз, вмешался в разговор и весьма успешно перевел его на темы, далекие от Ибсена – никто больше не рисковал при мне упоминать о нем, – и беседа, спотыкаясь, дошла наконец до различных значений, придаваемых человечеством понятию «достоинство» – как будто у человечества нет более важных дел!

Старичок тараторил без умолку, как настоящий депутат от Марселя или Сент-Этьена, и, так как речь шла о вещах, которых я не понимал, но которые показались мне несовместимыми с добрыми нравами, я оборвал его, сказав, что он уже наплел достаточно глупостей.