Чтение онлайн

* * *

Гроза успокоилась, но ливень, бесконечный холодный весенний ливень — и откуда на небе столько воды! — хлестал погруженную в ночной сон землю настойчиво и беспощадно.

Ахашвейрош засветил фонарик и обвел тусклым лучом груды битого кирпича, навалившиеся на остатки стены. В темноте выцветшей таблички «Ул. Пушкинская» видно не было, но ему и не надо было ее видеть: если прислушаться, то можно было различить, как частые капли барабанят по гнутой жести.

— Витя? — громко позвал он, чувствуя себя последним идиотом. — Йелед? Мальчик?

Как он и ожидал, ответа не было. Можно было идти.

И он пошел.

Неуклюже взбираясь по предательски скользящим под ногами обломкам, он скорее дополз, чем дошел до вершины мусорной горы и растерянно огляделся: куда теперь? Откуда днем вылазил этот сорванец?

Осмотревшись снова — теперь присев на корточки — он заметил, как в луче под исковерканной плитой перекрытия угольной чернотой мелькнул провал.

Сюда?..

Кряхтя, старик подобрался к дыре, опустился на колени и снова прокричал во тьму:

— Витя? Мальчик? Йелед?..

Ничего…

Да ничего тут быть и не может — постреленок уже как два часа дрыхнет в своей кровати, старый болван! Какой ребенок, если он не полный идиот, предпочтет ночевать в грозу под развалами, если можно просто получить заработанный подзатыльник, поужинать и улечься спать в своей постели?!

Ничего тут быть не может…

Если мальчишка внизу, отсюда он меня не услышит.

Кто и когда в семь лет был мудрецом?..

И проклиная, на чем свет стоит, собственную глупость, Ахашвейрош зажал в кулаке фонарь и стал спускаться в недра руин.

Ход — просторный для семилетнего пацаненка, но тесный и неудобный — ох, какой неудобный! — для старика, почти ровесника Колизея, шел полого вниз, потом, достигнув подвала, ветвился: направо, налево, прямо…

То и дело выкликая имя мальчика, старик облазил все: протискиваясь под просевшими сводами и гнутыми балками, перелезая через кучи разломанной мебели, арматуры и бетона, полз он, обдирая ладони и колени, по завалам — старым и свежим, полз и радовался, что его никто не видит: выживший из ума дед в поисках того, чего никогда не было… дурь… морок… прощальная шутка нечистого, не иначе…

Витьку он отыскал в последнем исследуемом ходу, и то не нашел бы, потому что засыпан он был битым кирпичом, кусками штукатурки, обломками мебели и обгорелой бумагой по самую макушку, но в ответ на один из его выкриков из непроходимого, казалось, завала донесся тихий стон.

— Витя? — не веря ушам своим, повторил Ахашвейрош, подсвечивая кучу мусора угасающим лучом, и стон повторился.

— Витя, погоди, потерпи, бен, сейчас я тебя откопаю, сейчас…

Положив фонарик на усыпанный каменной крошкой пол, старик принялся руками разбирать и отбрасывать в стороны все, что можно было сдвинуть с места, и из-под груды мусора скоро появилась головенка со слипшимися от крови волосами, закрывающие ее руки… и бетонная плита перекрытия.

Удержавшись одним краем за фрагмент стены, другой ее конец от взрыва рухнул в подвал, надломившись посредине и притиснув мальчонку к усеянному битым кирпичом полу.

— Витя, Витенька, бен, ты меня слышишь? — растерянно повторил Ахашвейрош, и руки его, покрытые пылью и кровью, бессильно опустились, а глаза при угасающем свете фонаря метались лихорадочно с плиты на мальчика, и обратно.

Что он мог сделать?..

— Слышу…

Голова мальчонки шевельнулась, приподнялась, и на старика уставились чуть мутным взглядом доверчивые серые глаза.

— А вы… меня откапывать… пришли?.. Откопайте меня… пожалуйста… только быстрее… мне домой надо… Мамка ругаться… станет…

— Я… я… бен, я тебя…

Ахашвейрош снова устремил беспомощный взор на плиту весом в тонны, наверное, на громоздящийся на ней строительный мусор, на мальчишку, на обломки камня под ним… которые можно разгрести.

И тогда можно попытаться его вытащить.

Но справится ли он один? Без инструмента? Голыми руками? В почти полной темноте?

Надо позвать кого-нибудь, привести помощь!

Старик стал подниматься, кряхтя и охая, мальчик, увидев, рванулся: «Не уходите!..», плита дрогнула… и отсеченная трещиной часть чуть опустилась.

Витя закричал, и Ахашвейрош испуганно бросился к нему, обеими руками хватаясь за острые края бетона.

— Лежи смирно, глупый йелед!

Мальчишка притих, словно мышь под веником — лишь глаза, наполненный слезами и ужасом, блестели влажно в полумраке.

— Тебе больно? — встревоженно заглянул в них старик. — Больно? Где болит?

— Ногу… не чувствую… левую… — еле слышно, одними губами прошептал Витя. — А не болит ничего… просто… просто… Не уходите только, дяденька… я очень прошу… я никогда сюда больше не полезу… честное-пречестное… только не уходите…

— Ты, самое главное, не шевелись, я тебя вытащу, обязательно вытащу, ты только смирно лежи, хороший бен, не двигайся, не ворочайся, не кричи… — приговаривая нараспев, точно стремясь заколдовать безжалостный кусок бетона, старик отыскал обломок арматуры подходящей длины, подпер им коварную плиту, чего бы такая подпорка ни стоила, и начал вытаскивать одной рукой из-под Витьки камни, придерживая мальчика другой. — В такой вечер — да не вытащу… не может такого быть…

— А какой сегодня вечер?.. — любопытство преодолело страх.

— Вечер?..

Застигнутый врасплох Ахашвейрош растерянно моргнул, не находя нужных слов, и воспоминания даже не вековой — тысячелетней давности нахлынули головокружительной волной, сжимая сердце, выворачивая душу, исторгая слезы из глаз…

* * *

Самая большая комната в доме, стол, жена, дети — мал-мала-меньше, традиционные на Песах угощения, красное как кровь, пролитая предками, вино в кружках… И вопрос трехлетнего Аарона, вопрос, который старшая сестра учила его задавать целый день с самого утра, и который гордый собой малыш забыл и перепутал, оставив, тем не менее, его суть: