Ключи счастья. Том 2
Шрифт:
Она смахнула слезы и опять улыбается нежно и печально, чарующей улыбкой, которой он не знал.
— Нет, это светлые слезы. Они облегчают. Я с благоговением гляжу на эти строки. И мне стыдно. Мне больно, что я мешала тебе работать.
— Не говори так, Marion! Два дня работы вознаградили меня за все. Кто знает? Быть может, эта пауза, этот угар были необходимы мне, были ценны.
Она сияющими глазами глядит на него.
— Ты можешь еще сомневаться в этом? Ах, Гаральд, я знаю, что моя страсть обогатила тебя! Помнишь мое письмо из Тироля? Помнишь, чем ты был для моего творчества? Теперь я расплатилась с тобой. И это мирит меня со всеми страданиями последних дней. Страдания забудутся. А твои стихи будут жить.
Она берет со стола бумагу и целует ее.
— Marion. Что это значит? — взволнованно спрашивает он.
— Здесь все-таки я! — гордо говорит она, ударяя рукой по рукописи. — И ты меня не забудешь.
Она опускает вуалетку и идет к двери.
«В своей печали ты еще прекраснее, чем в своей страсти, — думает он. — И если меня опять потянет к тебе, я погиб…»
Но — совсем неожиданно для себя — он спрашивает ее:
— Ты будешь нынче вечером дома? Она молча наклоняет голову.
— Но ты меня не зовешь, Marion? — тревожно срывается у него.
— Нет, Гаральд, не зову. Ты придешь сам теперь. Но я готова ко всему после той ночи, что я пережила тогда. Даже твой скорый отъезд не удивляет меня. Я и это знала. И я ничего не чувствую. Умерло что-то в моей душе.
— Это победа, Marion.
— Победа Пирра, — говорит она с горькой улыбкой.
Он провожает ее до лестницы. «Это будет последнее свидание. Это будет последняя слабость», — думает он.
Он возвращается в номер. И тоже вдруг чувствует стены, которых не замечал раньше. В них душно, тесно.
Он садится к столу. Холодно белеет бумага. Не тянет писать. Мысль бежит вслед за женщиной, оставившей здесь запах своих духов и частицу своей душа Они соприкоснулись сейчас, их души, не видевшие друг друга за слепым и душным покровом страсти. Они открыли наконец печальные лица. И сердце Гаральда замерло, когда он почувствовал внезапно красоту этой сложной и мятежной души.
«Не думать, не думать об этом! — говорит он себе, берясь за перо. — Это ловушка врага, который не дремлет. О, как нужно быть осторожным, чтобы враг не напал врасплох!»
Он пишет. Но вдруг бросает перо и встает.
Все кончено. Настроение нарушено. Цепь порвалась. Нанизываются вялые слова. А час назад он низал жемчуг. Голова пуста. Вся кровь прилила к сердцу, впервые пожалевшему ту, кого он боялся.
«Она — красота! — говорит кто-то отчетливо и сурово. — Она — красота и жизнь. А ты отрекаешься от нее…»
«А я отрекаюсь, — думает Гаральд. — Во имя высшей цели я отрекаюсь от счастья…»
Но впервые эта жертва кажется ему огромной.
Бьет четыре. Он решительно прячет рукопись в стол, берет цилиндр и выходит.
Она свободна до семи. Когда он войдет, она улыбнется. Ах, эта улыбка! Как часто он видел ее во сне с этой печальной, кроткой улыбкой! Но никогда в действительности, до этого дня.
«А я еще думал, что исчерпал ее всю…»
Сердце его бьется, когда он идет по коридору гостиницы, где живет Маня. «Если это любовь, я погиб», — говорит он себе.
Он бледнеет, отворяя дверь. Он даже забыл постучаться, так сильно и ново волнение, охватившее его.
Она стоит у камина, печальная, одинокая.
— Гаральд! — кричит она, кидаясь ему навстречу.
Как долго потом он слышал этот крик.
И он говорит ей дрожащим голосом, каким ни с кем не говорил в жизни; говорит те слова, которых так долго и тщетно ждала Маня; вкладывая в них значение, которого не знал до этого дня:
— Я люблю тебя, Marion.
Проводив Маню в этот вечер из театра домой, Гаральд остается у нее.
В четвертом часу утра, крадучись по слабо озаренному коридору, мимо молчаливых комнат, Маня провожает Гаральда. На ней манто и капор.
На лестнице они останавливаются. С робкой непривычной нежностью берет он в свои руки ее лицо, глядит в него мгновение. Маня невольно закрывает глаза.
«Запомни, запомни этот миг! — говорит она себе. — Этот взгляд его, это новое выражение. Только ты его видела. И не увидит больше ни одна женщина…»
То, что они пережили в эту ночь, было так прекрасно, полно и высоко, что слова кажутся ничтожными, ненужными. Впервые слились не только тела их, но и души. И этот миг был грозен и священен, как молния, пронесшаяся над землей. Миг, когда люди становятся богами. Он исчез. Но отблеск вечности еще остался в их зрачках.
«Он не повторится, — думает Маня. — Все потом будет ниже и бледнее».
Он страстно целует ее ресницы.
— Уедем, Marion? — шепчет он.
Она молча наклоняет голову.
— Ты подождешь меня? Через десять дней я вернусь.
— Да, Гаральд. Да.
Они выходят вместе. Весь длинный переезд они держат друг друга за руки. И оба молчат, не замечая молчания.
У грязного памятного ей двора он сходит и, сняв ее перчатку до половины, целует розовую горячую ладонь.
— До скорого свидания, Marion!
Она смотрит ему вслед, пока он идет по двору.
Вот остановился под навесом. Снял цилиндр. И красивым жестом, которому не выучишься, взмахнул им в знак прощания. Скрылся.
Словно просыпаясь, Маня проводит рукой по лицу.
Она едет обратно по грязному пустынному переулку.
— Послушайте, извозчик, где ночной телеграф? Далеко? Все равно. Везите меня туда.