Чтение онлайн

— Причем, — сказал Сим, — был он очень мрачен.

Из дома донеслись громкие голоса, раздался ужасный крик, на улицу, шатаясь, вышел человек, весь в крови, с зияющей раной, и тут же рухнул наземь.

— Жуть! — воскликнул Селеф.

Люди, слонявшиеся у дома, хотели было унести труп, но тут к ним выскочила женщина, которая заголосила, взывая к Богу и ко всему народу Израиля. Она бросилась на Адонию, лежащего в луже собственной крови, принялась целовать его губы и единственный глаз (другой был выбит ударом меча), рвать на себе одежды. Наконец те люди схватили ее и утащили.

— Причем, — сказал Сим, — она казалась совсем спятившей.

Труп внесли обратно в дом. Через некоторое время оттуда вышел Ванея. Коротко переговорив со своими людьми, он сел в колесницу и уехал.

— Причем, — сказал Сим, — вид у него был такой, будто ничего особенного не произошло.

Я отослал Сима и Селефа домой, посоветовав им сегодня ни во что больше не вмешиваться.

«Братское утешительное слово — бальзам для сердца, зато совет мудреца способен исцелить».

Я вспомнил о Фануиле, сыне Муши, делопроизводителе третьего разряда из царского казначейства, который принял живое участие в моей судьбе, когда я только что прибыл в Иерусалим; тогда он отобедал со мной и, разговорившись от вина, поведал мне кое-какие секреты, известные лишь весьма узкому кругу.

В казначейство я зашел с заднего хода, небрежно махнув рукой охранникам, как это делают вельможи, уверенные, что их никто не посмеет остановить. В коридоре было тихо, как в склепе, ибо великие события возвышают народ, царские же слуги ожидают будущего с содроганием.

Я застал Фануила, сына Муши, в его комнатенке; завидя меня, он вытянул вперед руку с растопыренными пальцами.

— Не бойся, приятель, — сказал я, — пред тобой не злой дух от Господа, а Ефан, сын Гошайи, редактор Книги об удивительной судьбе и т. д., я пришел посоветоваться насчет кончины принца Адонии, ибо знаю тебя как человека, сведущего в делах гласных и негласных.

Стукнув себя кулаком по лбу, Фануил проклял тот день, который свел нас вместе, после чего принялся умолять меня уйти и впредь не говорить ни одной живой душе о нашем знакомстве, ибо уши Ваней есть всюду. Фануил не желал слушать никаких доводов, а схватил меня за рукав, подтащил к двери и выставил за порог.

— Я ушел из казначейства, будто оглоушенный. Что же это за проказа на мне, за какие провинности и с каких пор? Я брел по улицам, чувствуя себя среди толпы совершенно одиноким, и душу мою полнил страх. Но пес возвращается к своей блевотине, так и мои мысли непрестанно крутились вкруг слов, сказанных мне Ванеей в доме Иоава: «Если ты, Ефан, и впрямь знаешь столько, сколько, по-моему, знаешь, то знаешь ты, по-моему, слишком много».

Я вернулся домой, ничего другого мне не оставалось.

Дом был залит розовым светом заката, перед входом стоял зеленый паланкин с золотыми планками и красной бахромой на крыше.

Я тут же прикинул, не лучше ли заночевать в какой-нибудь гостинице или даже в любом сарае, а то и просто в подворотне. Но я совсем выдохся и был слишком обескуражен, поэтому шагнул через порог, словно баран на заклание.

Аменхотеп, поприветствовав меня своими гортанными восклицаниями, принялся оживленно расспрашивать о моем здоровье; почему это я прячусь от него, спрашивал он. Моя наложница Лилит принесла чашу с водой, омыла мне лицо, руки и ноги, Аменхотеп тем временем благосклонно поглядывал на нее; мать моих сыновей Олдана подала вина, хлеба, блюдо овечьего сыра, перемешанного с мелко нарезанными оливками и тертыми орехами; Есфирь же, любимая моя супруга, попросила извинить ее, мол, день был долог, и сердце у нее притомилось. Женщины удалились, Аменхотеп молча положил на хлеб ломтик сыра и довольно долго жевал. Вытерев губы тончайшим льняным платочком, он наконец проговорил:

— После такого дня, как нынешний, человеку полагается вспомнить о душе и навестить друга.

Меня вновь охватил страх.

— Смерть — жнец проворный, — сказал я. Он кивнул.

— Давно ли мы с тобой, Ефан, видели, как Адония ублажает Ависагу по-козлиному и по-всячески, а теперь Ванея поразил его, и он мертв.

Аменхотеп многозначительно взглянул на меня, страх мой усилился.

— Ты — историк, Ефан; смерть для тебя обычное дело, но у этой есть своя особенность, которая касается и тебя. Полагаю, тебе уже известно, как все произошло?

Я качнул головой.

— Адония совсем лишился рассудка из-за Ависаги, — сказал Аменхотеп.

— Он додумался до того, что попросил царицу-мать Вирсавию, именно ее, замолвить за него cловечко царю Соломону. Мало того, он еще и напомнил: «Сама знаешь, царство принадлежало мне, и весь Израиль обращал на меня взоры свои, как на будущего царя; но царство отошло от меня и досталось брату моему». Аменхотеп жеманно заломил руки.

— Представляешь, каково было слышать такое старой госпоже? Неужто он позабыл, что именно Вирсавия подговорила царя Давида не отдавать царство Адонии? Неужто он забыл, что хотя Ависага и не смогла согреть Давида, но считалась его женой, а посягать на жену царя — значит посягать на царский престол.

Я вспомнил, как Адония ласкал Ависагу, а та извивалась от страсти, на сей раз меня прошиб от страха пот, сердце мое сжалось.

— Вирсавия пришла к царю Соломону говорить ему об Адонии. Царь встал, поклонился ей, велел поставить престол и для матери; она села по правую руку его и сказала: «Я имею к тебе одну небольшую просьбу, не откажи мне». Царь сказал: «Проси, мать моя, я не откажу тебе».

(Совсем прежняя Вирсавия, жена Урии: с виду тише воды, ниже травы, а у самой на кончике языка — смерть.)

— Вирсавия сказала: «Дай сунамитянку Ависагу в жены брату твоему Адонии». — Руки Аменхотепа задвигались, будто две змеиные головки, пытающиеся ужалить друг друга. — Я посмотрел на лица Иосафата и Ваней, они застыли как каменные. Зато царь пожелтел, словно лимон, и сказал матери: «Почему же ты просишь для Адонии только сунамитянку Ависагу? Проси ему также и царства, ведь он мой старший брат, недаром с ним дружны священник Авиафар и Иоав, сын Саруии».

(Соломон, как всегда, первым делом заподозрил заговор. Власть берет свое начало от заговоров, поэтому они всюду мерещатся сильным мира сего. А Вирсавия хорошо знала их.)

— Тут царь, — продолжил Аменхотеп, — раскричался на Ванею и на меня, дескать, хороши слуги верные, хороша бдительность, если у нас под носом его брат Адония и Ависага заводят шашни, а мы ни сном ни духом. Чего стоят все царские сановники и советники, если он лишь от матери узнает о том, что творится в его царстве? «То и то пусть сделает со мною Бог и еще больше сделает, — воскликнул Соломон, — если не на свою душу сказал Адония такое слово. Ныне же — жив Господь, укрепивший меня и посадивший меня на престоле Давида, отца моего — ныне же Адония должен умереть».