Чтение онлайн

— Гляжу, ты закончил, — сказал Иоглия. — Ну как? Хочешь купить?

Еще бы не хотеть! Записки проясняли многое из того, что раньше казалось темным. Но денег у меня было с собой маловато, а на них предстояло еще жить некоторое время. Кроме того, как перевезти столь опасный, секретный груз при моем-то опальном положении?

— Возьму недорого, — сказал Иоглия. —

Всего двести пятьдесят шекелей.

Я рассеянно улыбнулся.

Он заколебался.

— Ладно. Двести двадцать пять. Я взглянул на потолок.

— Это грабеж! Двести.

— Слушай, Иоглия, — сказал я, — можешь сохранить мне эти таблички за скромный задаток?

— Что значит «скромный»?

— Двадцать шекелей.

— Двадцать? Мой отец Ахитофел, да упокоит Господь его душу, из могилы встанет. Двадцать! Он начнет приходить ко мне не только в новолуние, а еженощно, за исключением субботы, чтобы…

Он запнулся.

— Что там такое? — вскрикнула Лилит.

— Конница, — проговорил я. — Отряд всадников.

Губы Лилит зашептали неслышную молитву.

— Хорошо, давай двадцать, — поспешно согласился Иоглия. Всадники приближались.

— Давай пятнадцать! Только побыстрей. Я спрячу таблички. Я накрою бочки, и никто их не заметит. Давай десять! Давай…

Всадники были уже у ворот. Они орали:

— Где тут Иоглия? Где сын того, чье имя вычеркнуто из памяти людской по решению гилонянских старейшин?

— Здесь я, — промямлил Иоглия. Во двор ворвались запыленные солдаты.

— Пусть Бог то и то со мною сделает, — гаркнул их начальник, — если это не тот пес, который бежал от царя, не сказав ни слова своему другу Ванее, сыну Иодая. Недаром мой господин Ванея приказал: «Обыщите всю страну от Дана до Вирсавии, но притащите мне Ефана, сына Гошайи. Кто найдет его, получит награду!»

Ну, ПОШЛИ!

Он связал мне руки за спиной, мою наложницу Лилит связывать не стали, она поплелась за мной.

Да славится имя Господа, который взвешивает человека на весах с чашами боли, тоски и отчаяния. Мучители привели меня к Ванее, и я пал ниц перед ним.

— Мой господин, — сказал я, — взгляните на мои кровоточащие руки, содранные до кости ноги, на мое тело, которое стало почти сплошным синяком. Меня жестоко били, подгоняли, единожды лишь сунули ковш вонючей воды, а хлеба дали столько, что и собака бы не наелась; когда я падал от слабости, меня поднимали пинками и бранью. Моя наложница Лилит хотя и ехала на осле, но ее всю дорогу оскорбляли такими словами, которые дочери Израиля и слышать-то не пристало.

Насупившись, Ванея повернулся к начальнику приведшего меня отряда:

— Разве я не приказывал, чтобы с ним обходились вежливо, сообразно его званию?

— Верно, — ответил тот, — был такой приказ, мы и обходились с ним сообразно его званию книжника, имеющего весьма сомнительные взгляды.

Ванея велел развязать мои руки. Он позволил мне подняться, предложил мяса, сладостей, ароматной воды, потом сказал:

— Видишь, до чего превратно толкуются слугами приказы господина. Впрочем, урок пойдет тебе на пользу, недаром говорит пословица: «Мудрец становится от поучения еще мудрее, а праведник еще праведнее».

Я попридержал язык, но про себя подумал: гиена скалится, даже когда улыбается.

— Ну, ладно. — Ванея жестом велел остальным выйти. — Садись-ка, Ефан, на подушки и слушай хорошенько, ибо не из пустой прихоти приказал я искать тебя от Дана до Вирсавии, чтобы привести сюда.

— Раб ваш весь обратился в слух.

— Помнится, на одном заседании комиссии я уже говорил, что собираюсь предать Иоава суду. — Ванея поиграл желваками на скулах. — После того как брат царя Адония получил свое, Соломон одобрил мое намерение.

— Мудрость мудрейшего из царей несравненна, — сказал я.

— Поскольку Иоав доверился тебе, — продолжил Ванея, — а также поскольку ты до известной степени прикосновен к преступной связи Адонии с госпожой Ависагой, а значит, и сам совершил преступление, ибо не донес мне о ней, то я собираюсь вызвать тебя на суд свидетелем.

Он глядел на меня словно на муху, увязнувшую в густом сиропе.

— Разве Иоав не признается сам во всем, что от него ни потребуют? — спросил я, стараясь выглядеть спокойным. — Кому нужны свидетели при таком обвиняемом?

— Кому нужны свидетели! — мрачно повторил Ванея. — Признаний у нас за последнее время больше, чем нужно. Не успеешь обвинить человека, например, в недозволенных мыслях, как он тут же сознается. Обвинишь его в том или ином уклоне, групповщине, моральном разложении, заговорщицкой и подрывной деятельности, он опять сознается. Народ Израиля даже перестал сомневаться в подобных признаниях, люди только плечами пожимают. До чего же дойдет наше судопроизводство? Вот почему царю нужен свидетель, у которого не подмочена репутация и который слывет человекам ученым, а главное — честным.

— Разве свидетель, выступающий в суде, не должен быть очевидцем предполагаемого преступления или хотя бы иметь о нем сведение из первых рук?

— скромно спросил я. — Ведь писано же: «Не лжесвидетельствуй!» — Я ни в коем случае не принуждаю тебя лжесвидетельствовать, — сказал Ванея. — Все твои показания я вручу тебе самолично, и ты лишь добросовестно перескажешь то, что узнал от меня. Ничего другого от тебя не требуется.

— Что же это за показания, которые раб ваш должен добросовестно пересказать?

Ванея вызвал писца, тот принес несколько табличек и разложил их передо мной. Ванея же взял тянучку, сунул ее в рот, развалился на подушках и велел мне:

— Читай!

ПОДГОТОВЛЕНО ВАНЕЕЙ, СЫНОМ ИОДАЯ, И ПРЕДОСТАВЛЕНО ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ ЕФАНУ. В СКОБКАХ ПРИВОДЯТСЯ МЫСЛИ ЕФАНА, ВОЗНИКШИЕ ПРИ ЧТЕНИИ ОНЫХ ПОКАЗАНИЙ —

Свидетельствую высокому суду и народу Израиля о нижеследующем.