Книга Евы
Шрифт:
Но чувство, что мальчик уже мертв, оставалось, накатывалось изнутри, цельное и неизменное.
Ощущение это было таким сильным, что Ева должна была отправиться к яблоням. Прижавшись лбом к стволу самой крупной из них, она вновь попыталась вызвать разговор:
– Где же искать мне помощи?
– В жизни без страха и стен.
– А что же защитит саму жизнь?
– Любовь. Если ты любишь, бояться нечего.
Сегодня она наконец-то поняла. По крайней мере, она получила лучик от того, что тот имел в виду.
Глава двадцать девятая
Чуть позже она направилась к пастбищу, к Адаму. Уводя ранним утром овец, он взял с собой и ребенка, чтобы избавить женщин от лишних забот, освободить им побольше времени. Но сейчас груди Евы потяжелели, мальчик, наверное, уже капризничал от голода.
Она увидела их еще издали: мужа с ребенком на коленях и окружающих их отяжелевших беременных овец. Картина красивая, наполненная покоем. И она почувствовала нежность.
Приложив ребенка к груди, она продолжала смотреть на мужа, старого, одинокого, как ей показалось. И в ее сознании пронеслось: «Неужели я предаю его? Да. Мне надо попытаться побольше бывать с ним». «Да, но он ведь сам в себе закрывается, – подсказывала ей злоба. – Он и его проклятая торжественность».
И пока ребенок сосал, она ощущала, как гнев все больше и больше наполняет ее, и подумала: «Ну как я могла стать такой злой, так вдруг?»
Чуть позже она получила ответ: в злобе билось чувство вины. «Вина рождает гнев, съедающий любовь, – подумала она. – Так это происходит и у меня и у него. Вина и любовь не могут объединиться. Были бы у меня силы заставить его понять это». Потом посмотрела на небо, тяжелое и серое, – скоро начнется дождь.
– Как она? – со страхом в голосе спросил муж.
– Она скоро умрет. Нам не удается удержать в ней пищу, даже воду.
– Ты боишься, Ева?
– Нет, мне просто жалко ее.
И тут, обретя вновь слова, она подошла к нему, рассказала о своем открытии, как догадалась, что страх и любовь не могут поладить друг с другом, рассказала и о словах Гавриила про жизнь без страха.
– Сегодня я поняла это окончательно, – сказала она.
Адам кивнул, это помогло и ему. «Я могу добраться до него», – подумала она и продолжила:
– Мне кажется, что то же самое происходит и с чувством вины, Адам…
Но тут он вновь замкнулся, не жестко, лишь печально.
– Как бы мы могли делать добро, если бы не имели чувства вины за содеянное? – ответил он.
Ева поменяла грудь, кончалось молоко. А ребенок уже был большим, но скоро молоко будет и у овец, и, смешивая его с водой, она сможет кормить ребенка с ложечки.
Она уже пробовала давать ему отвар из желтого корня. Ему не понравилось, но придется привыкнуть.
Тщетно пыталась она возобновить разговор.
– Ты хорошо сделал, что утром взял с собой Сифа. Но ведь не из чувства вины ты сделал это?
– Нет. Ты выглядела такой усталой.
– Но не ты же виноват в моей усталости?
– Чувствую, что и я тоже.
Ева покачала головой, рассмеялась:
– Но было ведь и приятно, да?
– Да, – рассмеялся и он.
Возвращаясь вместе с ним к жилищу она приняла решение: я должна стараться больше разговаривать с ним.
Прошла неделя, трудная, изнурительная. Аня беспрестанно страдала от боли, валериана больше не усыпляла ее, глаза молили об опиуме.
– Дай ей, – молила и Лета.
– Это сократит ее жизнь, – очень нерешительно отвечала Ева.
Каин, слышавший шепот женщин, нашел слова и решение:
– Зачем говорить о жизни, если испытываешь такую боль? Дай ей опиума, мама.
На том и порешили.
Пять раз в сутки готовила Ева магический напиток и, как ни удивительно, организм Ани всегда усваивал его. Все остальное отторгалось, даже вода с медом.
Она таяла на глазах. Они по очереди дежурили возле нее, но минуты, когда Аня приходила в сознание, становились все реже и короче: она уже не могла говорить.
В одну из дождливых ночей Ева проснулась от нахлынувшего страха смерти. Началось все с мысли: «Скоро старая потеряет все – дочь, солнечный свет, будущее, внуков – всю эту прекрасную, многообразную жизнь».
Потом следующая мысль: «И ты, Ева, однажды будешь лежать вот так и терять все, что ты любила и создавала».
Аня дышала едва слышно, но ее рука, которую держала Ева, была еще теплой и изредка сжимала Евину руку, как бы говоря: я еще есть.
«Да, еще есть, но разве это бессильное и дурно пахнущее тело – ты? – думала Ева. – О, Аня, где же твои сказки и песни, все, чем ты была! Нет их, словно никогда и не было».
В этот момент Еву покинули все красивые мысли о скорби и любви. Остался лишь всеобъемлющий ужас, от которого у нее сжалось горло и пересохло во рту.
За ужасом последовала злость: проклятая сатанинская жизнь, чего ты стоишь, если заканчиваешься вот так.
«И твоя тоже такая же», – подумала она. А потом закричала:
– Я не хочу! – Холодный пот выступил у нее на лбу, побежал между грудями и по ногам. Захотелось куда-то бежать, спасаться.
Адам проснулся от крика, вошел к ним и с одного взгляда понял, что случилось. Он обнял жену, всю пылающую, обливающуюся потом и слезами. Он дал ей воды и заставил выпить.
– Вот так, вот так, – приговаривал он словно ребенку. Сердце Евы медленно вошло в обычный ритм.
– Мне нужно ненадолго выйти. Посидишь?
– Конечно.