Книга крови 2
Шрифт:
Свежую одежду, которую принес Луис, обыскали, потом передали Филиппу, который принял ее с кивком благодарности.
– Прошлой ночью я ходил к тебе на квартиру, чтобы забрать оттуда это.
– О!
– Там, в комнате, уже был кто-то.
Мышцы челюстей Филиппа напряглись так, словно он плотно стиснул зубы. Он избегал глядеть Луису в глаза.
– Большой человек, с бородой. Ты его знаешь? Или о нем?
– Нет.
– Филипп...
– Нет!
–Тот же самый человек напал на Катерину, – сказал Луис.
– Что? – Филипп начал дрожать.
– С бритвой.
– Напал на нее? – спросил Филипп. – Ты уверен?
– Или собирался.
– Нет! Он никогда бы не прикоснулся к ней. Никогда.
– Кто это, Филипп? Ты знаешь?
– Скажи ей, чтобы она туда больше не приходила, Луис! – его глаза наполнились слезами. – Пожалуйста, Бога ради, пускай она туда больше не заходит. Скажешь? И ты тоже. Ты тоже не заходи.
– Кто это?
– Скажи ей.
–Я скажу. Но ты должен мне сказать, кто этот человек, Филипп.
– Ты не поймешь, Луис. Я и не ожидаю, что ты поймешь.
– Скажи мне, я хочу помочь.
– Просто позволь мне умереть.
– Кто это?
–Просто позволь мне умереть... Я хочу забыть, почему ты заставляешь меня вспоминать? Я хочу...
Он вновь поднял взгляд, глаза у него были налиты кровью и веки воспалены от слез, пролитых ночами. Но теперь казалось, что слез у него больше не осталось, а там, где раньше был честный страх смерти, жажда любви и жизни, – просто пустое, засушливое место. Взгляд Луиса встречался со взглядом, полным вселенского безразличия к тому, что будет дальше, к собственной безопасности, к чувствам.
– Она была плохой! – неожиданно воскликнул он.
Руки его были сжаты в кулаки. Никогда в жизни Луис не видел, чтобы Филипп сжимал кулаки.
Теперь же его ногти так вонзились в мягкую плоть ладони, что из-под них потекла кровь.
– Шлюха! – вновь сказал он, и его голос прозвучал слишком громко в этой маленькой камере.
– Потише! – сказал охранник.
– Шлюха! – На этот раз Филипп прошипел свои проклятия сквозь зубы, ощеренные, как у разозленного павиана.
Луис никак не мог найти смысла в этом превращении.
– Ты начал все это... – сказал Филипп, глядя прямо на Луиса, впервые за все время открыто встречаясь с ним взглядом. Это было горькое обвинение, хоть Луис и не понял его значения.
– Я?
– Со своими рассказами. Со своим проклятым Дюпеном.
– Дюпеном?
– Все это ложь, дурацкая ложь: женщины, убийство...
– Ты что, имеешь в виду рассказ про улицу Морг?
– Ты же так гордился этим, верно? Так вот, все это была дурацкая ложь, ни слова правды.
– И все же это было правдой.
– Нет. И никогда не было, Луис, просто рассказ, вот и все. Дюпен, улица Морг, убийства...
Голос его прервался, словно два последних слова он никак не мог выговорить.
– ...человекообразная обезьяна.
Вот они, эти слова. Он произносил их с таким трудом, точно каждый звук вырезали у него из горла.
– Так что же насчет обезьяны?
– Это просто звери, Луис. Некоторые из них внушают жалость: цирковые животные. У них нет разума, они рождены, чтобы быть жертвами. Но есть и другие.
– Какие другие?
– Натали была шлюхой! – прокричал он снова.
Глаза его стали большими, как блюдца. Он ухватил Луиса за лацканы и начал трясти его. Все остальные в маленькой комнатке повернулись, чтобы посмотреть на двух стариков, сцепившихся через стол. Заключенные и их подружки усмехались, когда Филиппа оттаскивали от его старого друга, а слова все еще вылетали из его рта, пока он извивался в руках охранников:
– Шлюха! Шлюха! Шлюха! – вот все, что он мог сказать, пока они волочили его обратно в камеру.
Катерина встретила Луиса у двери своей квартиры. Она тряслась и всхлипывала. Комната за ее спиной была разворочена.
Она вновь заплакала на его груди, пока он пробовал успокоить ее. Уже много лет прошло с тех пор, как он последний раз успокаивал женщину, и он забыл, как это делается. Вместо того, чтобы утешать ее, он раздражался сам, и она почувствовала это. Она освободилась из его объятий, словно так она чувствовала себя лучше.
– Он был здесь, – сказала она.
Ему не было нужды спрашивать кто. Незнакомец, слезливый незнакомец, таскающий за собой бритву.
– Что ему было нужно?
– Он все повторял мне «Филипп». Почти говорил, скорее даже мычал, и когда я не ответила, он просто разнес все – мебель, вазы. Он даже не искал ничего, просто хотел устроить разгром.
Именно это привело ее в ярость – бесполезность нападения.
Вся квартира была разгромлена. Луис бродил меж обломками фарфора и клочьями ткани, качая головой. В его мозгу была путаница плачущих лиц: Катерина, Филипп, незнакомец. Каждый в своем маленьком мирке, который, казалось, был разбит и покорежен. Каждый страдал, и все же источник этого страдания – сердце невозможно было обнаружить.
Только Филипп поднял обвиняющий палец на самого Луиса.
«Ты начал все это. – Разве это были не его слова? – Ты начал все это!»
Но как?
Луис стоял у окна. Три ячейки стекла были треснуты от ударов гардин, и ветер, залетевший в эти комнаты, заставлял стучать его зубы. Он поглядел через покрытые льдом воды Сены, и в этот момент его взгляд привлекло какое-то движение. Его желудок вывернуло наизнанку.
Незнакомец прижался лицом к стеклу, выражение его было диким. Одежды, в которые он всегда закутывался, сейчас были в беспорядке, и на лице его застыло выражение такого глубокого отчаяния, что оно казалось почти трагичным. Или скорее лицом актера, разыгрывающего сцену отчаяния из трагедии. Пока Луис смотрел на него, незнакомец прижал к окну руки в жесте, который, казалось, молил о прощении или понимании. Или о том и о другом.