Книгоедство
Шрифт:
Это я так, для зачина, чтобы плавно перейти к Стейнбеку.
В одном из писем своему другу и редактору Паскалю Ковичи автор «Гроздьев гнева», «Зимы тревоги нашей» и еще нескольких романов и повестей, написав которые можно со спокойной совестью являться на очную ставку с Господом Богом, рассказывает историю своей безуспешной попытки снять помещение для работы в родном американском городе Монтерее
– Я хочу снять помещение на пару месяцев, – сообщает писатель владельцу дома, в котором сдается площадь.
– Очень хорошо, – отвечает ему хозяин, – у нас как раз есть несколько свободных контор Как ваша фамилия?
– Стейнбек, – называет себя будущий нобелевский лауреат
– А чем вы занимаетесь? – задается очередной вопрос.
– Я писатель, – скромно говорит Стейнбек.
После долгой паузы следует недоуменная фраза:
– У вас есть официальное разрешение на практику?
– Нет, – отвечает Стейнбек. – В моей профессии этого не требуется.
Снова долгая пауза, после которой владелец помещения заявляет:
– Извините, но таким людям мы не сдаем Мы имеем дело с людьми интеллигентного труда – врачами, дантистами и страховыми агентами
Если в нашей с вами России еще в не очень давние времена интеллигенция – и техническая, и творческая – исповедовала, в основном, литературоцентризм, то есть строила свою жизненную позицию с оглядкой на большую литературу, то в свободной стране Америке, как следует из стейнбековского рассказа, литераторы почетом не пользовались
Впрочем, Стейнбек – человек желчный, себя он причислял к партии старых ворчунов и к свободной стране Америке относился не особо патриотически.
Нынешний печальный парад кандидатур в президенты смешон, если не сказать отвратителен… Кандидаты так стараются, что им впору нашить лычки за высший пилотаж. Возня в Вашингтоне напоминает кошачий сортир в Риме… А демократы! Господи, демократы делят шкуру неубитого медведя – ни выдержки, ни идей, ни плана, ни платформы!.
Это о предвыборной кампании 1960 года
А вот об американцах:
Люди эти как марсиане У них нет ни юмора, ни прошлого, а всё их будущее – это новые модели прицепов Их настоящее точь-в-точь напоминает жизнь кур, откладывающих яйца в инкубаторе. Кажется, я наконец понял. Мы живем в инкубаторе, и всё, что мы производим, не лучше химикалий, которыми нас кормят…
О братьях-писателях Стейнбек также невысокого мнения:
Сегодня получил письмо от Алисы с вырезкой интервью Билла Фолкнера, от которого меня чуть не вывернуло Когда наши авторы пускаются разглагольствовать о Художнике Слова, имея в виду самих себя, то мне хочется сменить профессию… Билл заявил, что читал только Гомера и Сервантеса и никогда не читал своих современников Черт побери! Он лучше Гомера Гомер не умел ни читать, ни писать, да к тому же старый сукин сын был слепым. Сервантес был нищим – Биллу же это не угрожает, во всяком случае пока он может отправиться в Голливуд и состряпать такую вещь, как «Египтянин»
Вряд ли писатель Стейнбек популярен сейчас в Америке с ее тоскливой политкорректностью Но если ты назвался писателем, не пугайся в процессе работы причинить кому-нибудь боль
Стивенсон – это моя любовь, как и вся большая литература Англии: Филдинг, Стерн, Диккенс, Стивенсон, Честертон, Киплинг, Уэллс… Но Стивенсон среди них едва ли не самый первый Однажды, когда будущий писатель был маленький, он нарисовал человечка и сказал матери: «Мама, я нарисовал человека. А душу его рисовать?» В этом весь взрослый Стивенсон – в том, что, нарисовав героя, он не может не нарисовать его душу.
Главное для нас сочинение Стивенсона – это «Остров сокровищ» Его можно перечитывать бесконечно. Это самый красочный, яркий и, наверное, самый авантюрный из всех романов писателя. «Пиастры, пиастры!» – кричит попугай с плеча одноногого капитана Сильвера Юный Джим Хокинс на борту «Испаньолы» сидит в бочке из-под моченых яблок и узнает о пиратском заговоре А карта, а Берег Скелетов, а холм Подзорная Труба, а ночная атака пиратов… Кажется, все знакомо до мелочей, но руки сами тянутся к этой книге, и невозможно погасить в себе эту тягу
Образы романов писателя, стоит их прочитать хоть раз, запоминаются на всю жизнь. Фальшивый прокаженный из «Черной стрелы». Бегство Дэвида Бальфура по вересковым холмам Шотландии Доктор Джекил и мистер Хайд, их меняющиеся, как в голографии, лица Зимние лунные пейзажи во «Владетеле Баллантрэ»…
Собственно говоря, для того писатель и пишет, чтобы продлить свое бытие во времени А книги живут вечно только тогда, когда это хорошие книги И первый тому для меня пример – Роберт Льюис Стивенсон
«Суер-Выер». Последняя книга Юрия Коваля Последняя и посмертная.
С обложки на нас глядит автор – взглядом немного грустным, может быть, оттого, что этот его портрет окантован в черное.
«Суер-Выер» – роман особый, это роман-игра. Собственно, он и романом-то не является; роман – это что-то матерое, что-то очень сюжетное, многоликое, величественное, как Лев Толстой. Пергамент – так определяет жанр своего сочинения автор.
Что такое пергамент? Как известно из археологии, пергамент есть гладко выделанная кожа животных, употреблявшаяся в древности для письма. (А в старых словарях есть добавка: «Ныне же идет преимущественно на барабаны».)
Итак – «в древности». То есть мы с вами как бы читатели будущего и держим в своих руках некую музейную редкость, чудом избежавшую труса, голода (раз из кожи), нашествия со- и иноплеменников и так далее Что-то утрачено, что-то не поддается прочтению, где-то вкралась ошибка – может быть, переписчика, может быть, самого писца, отвлекшегося по причине принятия ежевечерней порции корвалолу
А к древности – отношение бережное. Можно комментировать, делать примечания, давать сноску, но нельзя ничего менять – теряется аромат времени, пища для желудка ума, материал по психологии творчества. Если «вдруг» написано через «ю» («вдрюг»), «со лба» – «собла» и древний автор, раскачиваясь на стуле, осознает «гулбину» своего падения – то этого уже не исправишь.