Чтение онлайн

Весь остаток дня Ахматка соображал, как половчее завести разговор с кузнецом, чтобы добиться своего. И так прикидывал, и эдак, и получалось, что лучше всего сделать это после ужина, когда наступит благодушный миг отдохновения. Но получилось так, что сам мастер вспомнил о ловушках.

– Силки с петлями – Бог с ними. Зайцев и птицу, какая попадет, лисы или волки пожрут, а вот капканы… Придется лыжи в лес навострить. Попрошусь у Никифора, чтобы выпустил. Затемно уйду.

– Возьми меня, – попросил Ахматка и для убедительности добавил: – Можем разбежаться. Я – к болотине, ты – к ближним. Быстрей управимся.

– Верно мыслишь, хотя и татарин. Так-то, слов нет, проворней.

И не возникло даже в голове мысли, что Ахматка – крымский татарин, может лукавить, замышляя зло. Да откуда тому подозрению появиться: Ахматка не дерзит, услужлив, кувалдочкой наловчился махать довольно разумно, соизмеряя силу удара, вот и привычен, вот и обрел доверие.

Никифор на просьбу кузнеца тоже не особенно упорствовал. Спросил только для порядка:

– А татарина не зря ли берешь?

– Попроворней управимся.

– Дроб лить без тебя смогут?

– Еще как. Ловкие подсобники. Приспособились быстро.

– Что ж, с Богом тогда. Поспеши только. Гайки для самопалов еще бы наковать.

– Да я их наковал тьму-тьмущую. Но если велишь, что ж еще не наработать в запас. Стрела – не ядро. Сколь велишь, столько и сработаю.

Ни воевода, ни кузнец не ведали, что в то самое время, когда они вели вот эти самые разговоры, Ахматка ладил в рукав нагольного полушубка кистень. Выбрал не очень большой, но с длинным ремешком.

Безоблачное небо еще подмигивало звездами, а восток только-только собирался светлеть, вышли за городские ворота кузнец с молотобойцем и по прихваченному ночным морозцем насту поскользили к лесу, который начинался в версте от города. Наст похрустывал, морозец утренний бодрил, кузнец бежал весело, вовсе не оглядываясь на молотобойца-татарина. Вошли в лес, когда на поле начало развидневаться, а меж деревьев господствовала темнота, смягченная лишь снежной белизной.

– Повременим чуток и – как условились.

Ахматка встал совсем близко. Слева и немного позади. Напружинился весь, ожидая подходящего момента. Он еще вчера решился на злое дело сразу же, как укроют их ели и сосны. Теперь с нетерпением ждал, когда кузнец отвернется. И момент этот настал. Просвистел кистень и хрястнул по затылку – кузнец, даже не ойкнув, ткнулся лицом в наст, отчего тот жалостно хрустнул. А Ахматка уже несется, не оглядываясь, между деревьями, в обход стольного града княжеского, ликуя душой и подгоняемый каким-то безотчетным страхом, невольно возникшим от лесной глухоманной тишины. Его не волновало, смертельным оказался удар кистенем или очухается кузнец, но если такое случится, то не вдруг и, значит, время у него есть, чтобы убежать подальше, выйти на дорогу, чтобы сбить следы, а уж потом вновь углубиться в лесную чащу, чтобы не оказаться в руках погони, какую наверняка, как он предполагал, за ним пошлют.

Послать-то – послали, только без толку. Да и какой мог оказаться толк, если кузнеца доставили в град лишь к полудню. Как он оклемался, одному Богу известно. Удар кистенем угодил чуть повыше темени, опушка боярки немного смягчила его резкую силу, вот это и спасло мастера, но, даже придя в себя, он добрые полчаса не мог шевельнуть головой от пронизывающей боли, от которой мутилось сознание. Сняв рукавицу, дотянулся кузнец пальцами к месту удара и почувствовал липкую теплость. «Ишь ты, супостат! Пробил!» Выходило, снегом нельзя охолонить голову, придется переждать немного, а как станет в моготу, подниматься тогда уж.

Время от времени кузнец пытался привставать. Не выходило ничего, но он упрямо повторял и повторял попытки, и вот, наконец, он на локтях. Ломит голова, но – терпимо. Что слезу боль вышибает, так это ничего, сознание не помутилось бы – вот главное. Когда уже невтерпеж стало, вновь опустился на снег, только теперь не лицом вниз, а на бок. И ничего. Боль даже утихла чуток.

Полежав немного, попытался сесть. Удалось. Он покачивался, как маятник, но сидел. Перемогал боль. Больше не ложился. И вот он уже на ногах. Стоит, опершись плечом о белоствольную березку, и аж дыхание перехватывает от нестерпимой боли. «Крепись! – сам себе велит упрямо. – Крепись!»

Много времени простоял он у спасительной березки, теряя даже сознание. Но выдюжил, перемог себя и сделал первый шажок. До ближайшего дерева. Ничего, терпимо. Есть сила! Есть! Шаркай теперь лыжами от ствола к стволу до самой опушки. С передышками, конечно. Возник даже в мыслях наглый вопрос: «А как с капканами? Мучиться будет зверь, если попадет». Но разве до капканов ему? До поля бы добраться. «Бог простит. В город поспешить надобно».

Легко сказать – поспешить. До опушки добрел с горем пополам, а как оторваться от последнего дерева и шагнуть в чистое доле? Духу не хватает.

Солнце поднялось изрядно, лучится ласковым теплом, наст мягчит. И ветерок легкий ласковой теплотой обвевает. Весна-красна. Дух поднимается, но не настолько, чтобы смелости хватило двинуться по полю. Только не станешь же торчать здесь вековечно. О коварстве татарина непременно нужно поведать Двужилу. Чем скорее, тем лучше. Глядишь, удастся перехватить, если послать конников к Одоевской и Белевской засекам. Не минует он их, супостат проклятый. Набрался, наконец, смелости, оторвался от березы и – зашаркал лыжами по повлажневшему уже снегу. «Слава Богу!» Только рано поблагодарил Всевышнего. Десятка два саженей прошагал и – словно косой кузнеца подкосило.

Очнулся не вдруг. Солнце совсем высоко. Пригревает. Попытался приподняться, ломота в голове нестерпимая. Все пришлось повторять точно так же, как в лесу. А когда все же зашаркал лыжами по мягкому снегу, увидел, что от крепости скачут конники. Увидели его, силившегося встать, стрельцы со сторожевой башни. Вот теперь действительно, слава Богу!

Когда сообщили Никифору (он в то время находился в зелейном амбаре у емчужных мастеров, которые круглые сутки варили в зелеиных варницах порох), он тут же поспешил к кузнецу.