Чтение онлайн

Думаю, не требуется объяснять, что это будет означать для человечества и вообще для всей жизни на Земле. Конечно, от такого изменения светимости жизнь еще не погибнет - но это будет уже другая жизнь, это будет другая биосфера, и я сомневаюсь, что современному человечеству найдется в ней место. Разве что жалким его остаткам - это в случае, если люди не уничтожат всех себе подобных в борьбе за место под новым, холодным Солнцем.

Когда рано утром я снова пришел на кафедру, профессор уже сидел в своем кабинете. Возможно, он вообще не уходил домой или, во всякому случае, засиделся допоздна - количество окурков в пепельнице говорило само за себя. Но спрашивать я не стал, это теперь не имело особенного значения.

– Ну, ты проверил?
– спросил он, едва я открыл дверь.

– Да.

Он не потребовал уточнений. Все и так было ясно.

Я сел к столу, достал из кейса распечатку со своими результатами моему компьютеру пришлось поднапрячься, и полночи, пока он работал, я сумел поспать. Вернее, забыться - отдыха после пробуждения я не почувствовал.

Профессор вывел на экран данные из памяти своего компьютера, несколько минут, что-то бурча себе под нос, сравнивал наши результаты. Потом, не поворачиваясь, спросил:

– А что у тебя получилось с амплитудой пульсаций?

– Она должна постепенно нарастать.

– Но ведь этого же нет. Ты же помнишь - в последние две недели она снова упала. Как ты это объясняешь?

– Не знаю... Может, какой-то побочный эффект? Если оставаться в рамках теории, интенсивность не должна падать...

– Вот именно, - оживился профессор.
– Интенсивность падать не должна - а она падает. Может, мы просто не учитываем какой-то существенный момент, и все наши страхи совершенно напрасны? Проверь-ка ты снова все свои выкладки.

– Х-хорошо...
– ответил я упавшим голосом. Глупец!
– тогда разоблачение и неизбежное презрение со стороны профессора казалось мне не менее страшным, чем ужасные предсказания теории о судьбе Солнца. Я и помыслить не мог тогда о том, чтобы сознаться - а ведь тогда у нас оставалось бы больше времени. А теперь - не то ли же самое совершаю я теперь, храня в тайне нашу с профессором роль в появлении звезды Ранкора?

Конечно, я забросил все текущие дела, еще совсем недавно казавшиеся столь срочными, что даже в выходные я не отрывался от работы. Проверка всех выкладок заняла у меня почти месяц, но я с самого начала был убежден, что не совершил ошибки в своих теоретических построениях. Кроме единственного места - но там была не ошибка, там был сознательный подлог. Когда я вновь дошел до того злополучного интеграла, я знал уже наверняка: если в теории, мною построенной, и есть слабое звено, то оно именно здесь. Профессор же занимался дальнейшим анализом информации, пару раз слетал на Гавайи и в Симеиз, чтобы проконсультироваться с работающими там специалистами, но пока что не раскрывал никому причины своего столь пристального интереса к определенного рода солнечным данным. Конечно, оставалась еще значительная неопределенность, но в общем и целом выводы казались зловещими. А пульсации протонов в солнечном ветре снова нарастали в полном соответствии с теорией, так что теперь даже наиболее оптимистичные оценки показывали, что резкий спад в светимости Солнца должен произойти не позже, чем через пять лет.

И вот только тогда, когда отступать было уже некуда, я решился, наконец, на признание.

Я не собираюсь описывать того, как это случилось - мне тяжело даже просто вспоминать тот день. Но у меня не оставалось иного выхода. Либо признаться, признаться лично, с глазу на глаз, либо ожидать неизбежного последующего разоблачения. Потому что в тот день профессор объявил об окончательном своем решении обнародовать полученные нами результаты. Медлить, по его мнению, было уже нельзя, чем раньше люди узнают о надвигающейся беде, тем лучше смогут к ней подготовиться. Хотя, по чести говоря, трудно было придумать, как может огромное человечество, разделенное многочисленными барьерами непонимания и вражды, подготовиться и сплотиться даже перед лицом такой вот всеобщей и неотвратимой беды. Но это вопрос уже другого порядка.

В общем, я сознался во всем. Для профессора, конечно, это было ударом, и немалым - он привык сам быть всегда абсолютно честным в своих выводах, привык так же относиться и к результатам своих учеников и коллег. И мое признание так потрясло его, что некоторое время - не меньше получаса - он сидел, не в силах вымолвить ни единого слова. Потом, конечно, слова полились рекой, потом я такое услышал...

Но все это в прошлом, и, если постараться, я могу обо всем этом не вспоминать, Тем более, что свидетелей не осталось.

Наверное, не будь ситуация столь серьезной, профессор просто-напросто прогнал бы меня, не желая больше иметь дела со своим недостойным учеником. И был бы совершенно прав - науку нельзя делать, используя подлог как метод достижения цели. Наука тем и отличается от остальных видов человеческой деятельности, что имеет дело с объективными, не зависящими от конъюнктуры реальностями, и любой обман рано или поздно раскрывается, даже если для его сокрытия наворачивают все новые и новые горы лжи. Слава богу, я сумел вовремя остановиться и не стал прикрывать один обман другим.

Правда, еще неизвестно, лучше ли та ситуация, в которой мы в результате оказались, той, от которой сумели уйти.

В общем, теперь уже сам профессор углубился в мои теоретические построения, выводам которых он доселе безоговорочно доверял - как своим собственным. Раньше подобное скрупулезное копание с его стороны показалось бы мне оскорбительным. Но теперь права оскорбляться у меня не осталось, и я лишь старался как только мог помочь ему во всем быстро разобраться. К счастью - а, может, и к несчастью - иных ошибок, кроме уже названной выше, он не обнаружил. Ну а что касается злополучного интеграла... Здесь он получил весьма неожиданные выводы, до которых я в свое время не додумался. Или просто не мог - по объективным обстоятельствам - додуматься. Но об этих обстоятельствах позже.

Оказалось, что вообще вся моя теория приводит к осмысленным результатам лишь при одном-единственном условии - если этот злополучный интеграл имеет выбранное весьма произвольно значение, равное двум третям пи. При любом другом его значении в рамках данной теории не может существовать устойчивой модели Вселенной, и, если подходить с позиций здравого смысла, то никакого подлога я не совершал. Ведь мы, как я уже писал выше, определили, что интеграл этот относится к классу интегралов Лаггера, имеющих произвольное значение, и я вправе был выбрать именно то, которое позволяло сделать теорию непротиворечивой.

Я имел на это полное право.

Если бы не одно обстоятельство, которое долго не давало мне покоя, пока сама жизнь не преподнесла его неоспоримого объяснения. Если бы я сам в свое время не проверял получаемые результаты на непротиворечивость. Но я проверял их, используя те же подходы, что и профессор. Я подставлял самые разные значения этого интеграла, и получал вполне осмысленные результаты и при значениях, равных нулю, единице, два пи. Я это прекрасно помнил!

Но не сумел отыскать черновиков того времени.