Когда гремели пушки
Шрифт:
Срок — два дня, не больше, иначе отряд могли засечь близ моста и тогда задание оказалось бы под угрозой срыва.
На пути девушек — несколько оккупационных районов и для каждого — свой пропуск. Пропуска спрятали меж двойных подметок сапог. Сапоги — в котомках, там же — пистолет. Один на двоих. Один — не от бедности партизан: один и то опасная улика. А не взять его как-то не по себе: оружие прибавляло уверенности в это смутное время.
— А карта… — задумывается Полина Степановна, — карта вся в голове.
Они идут час за часом. Подкрадывается усталость. Темнота густеет сначала в еловых гущах, потом скрадывает дорогу. Ночной жутью веет из леса. Только светится зеленая стрелка компаса…
Но вот — перекресток. Перед мысленным взором вспыхивает сеть условных обозначений карты. На большаке — заставы, по проселку — крюк, прямиком — болото. Какое из зол меньшее? Это зависит от того, сколько пройдено: сорок километров… шестьдесят? Поди узнай! И они идут снова, до полного изнеможения. Идут, чтобы успеть. Чтобы помешать фашистским эшелонам с техникой.
На пути — деревня. Необходимо отдохнуть, иначе можно сорвать задание. Девушки останавливаются. Стучат в крайнюю избу, настороженно вслушиваются, всматриваются… Внутри слышны осторожные шорохи, скрипы.
— Если что — сразу в разные стороны! — шепчет Полина Черная.
Они стоят, прижавшись спинами к стене, по обе стороны от окна. За черным стеклом появляется белое расплывчатое пятно лица. Даже не понять — кто. Потом раздается грозный хрипловатый шепот:
— Кто стучит? Чего надо? Отвечай!
Полина Белая отделяется от стены, чтобы ее было видно, и тараторит заготовленное объяснение:
— Идем с сестрой в город к тетке, заблудились, устали, вымокли. Пустите, христа ради, подсушить одежду.
Это ей кажется, что тараторит, а на самом деле говорит она медленно, устало, беспомощно. Хозяин успокаивается, и белое пятно исчезает. Проходят длинные томительные минуты. Без устали сыплет дождь. Лес глухо дышит полночной стужей. И кажется, что хозяин никогда не выйдет, что лицо за стеклом привиделось, что никто не шептал: «Сейчас…» — и вечно им стоять в ледяной одежде. Козырек крыши почти не защищает от ливня, но от избы веет теплом и сухостью. Пахнет сосновыми бревнами, мхом, холодной золой. Далеко в деревне лениво перебрехиваются собаки. Наконец, — шорох у двери и грозный старческий голос:
— Подходите по одному!
Для разведчика первое дело — выяснить, что за люди приютили тебя. Это первая заповедь партизана. От этого зависят личная безопасность и само задание.
В доме жили старик со старухой, дочь и куча детишек. Жили скудно и все-таки усадили незнакомок за стол, вынули из захоронок то, чего и семья не видит, береженное на крайний случай, на праздник.
— Снимайте мокрое, вот тулуп, — говорит хозяйка, — закоченели вовсе… Лезьте на печь!
— Мы только подсушимся и уйдем, — отнекиваются девушки. Старуха машет руками, хлопочет возле них, стелет на печи.
— Спите, спите, родные. Мы сами все высушим. А завтра, с рассветом разбудим. Спите спокойно.
Их разбудили на рассвете. Собрали на стол еду. Девушки переглянулись и, словно договорившись, вынимают из кошелок НЗ — две банки мясной тушенки.
— Это вашим детишкам.
— А немцы брешут, что Советам нечем кормить свою армию… — лукаво говорит дед, который будто поверил, что они заблудились и пробираются в город, к тетке.
— Запомните этот дом, — напутствует их бабка. — Это ваш дом.
После четырех часов сна легче дышится. Холодный воздух свежит лицо. Дождь перестал, только от ветра сыпятся с листьев капли. Вскоре встало солнце, высушило листву и траву, обогрело. Настроение у девушек поднялось. В голове ясно и возбужденно. Это острое возбуждение опасностью, когда ты полностью собран и уверен в себе, переполняло их.
К концу дня вдали показалась деревня Оклад. Девушки мысленно восстановили карту. В восьми километрах от Карамышева находились они, а мост уже совсем близко. Решили прощупать обстановку. По обычаю стукнулись в крайнюю избу, кособокую, ветхую, которой пренебрегли местные жители и здесь осела беженка. Поваленный плетень, на бельевой веревке — латаная мужская рубаха. Босая девчонка кинулась к избенке.
— Мама! Мама! Чужие!.. — закричала она.
Из-за двери осторожно выглянула женщина, простоволосая, в стареньком ситце. Девчонка ткнулась ей в колени и косится на незнакомок, будто испуганный любопытный зверек.
Вид у прохожих усталый.
— Может, воды напьетесь? — спрашивает женщина.
— Спасибо.
— Заходите, — приглашает хозяйка.
В избе еще ребенок и мужчина, который, скрестив ноги по-портняжьи, кроит какую-то ветхую деревенскую одежонку. В углу — ворох готовой.
Слово за слово: кто да что? Оказалось, что женщина — беженка, муж ее на фронте. «Этакая не выдаст», — соображают Полины. А мужик, оказывается, портной, прибился из окружения и теперь тачает деревенским что принесут. Он здоров, молод. Девушки задорно, насмешливо спрашивают его:
— Все наши на фронте, а ты чего прикрепился к теткам? Красная Армия придет, тебя похвалят, да? Что, бабам воевать-то?
Мужик мнется. Пока ему невдомек, с кем имеет дело. Вроде и рад податься в армию, да как туда попадешь?
— Это мы тебе поможем! — обнадеживают его озорные молодухи. Портной начинает соображать, предупреждает:
— Вы не очень-то языками чешите. В деревне двое полицейских. Иногда их берут на охрану моста.
— Кто такие? Откуда? Возраст? Образование? — забрасывают его вопросами разведчицы.