Когда прольется кровь
Шрифт:
Магвер воспринимал ощущения собаки — страх и удивление, беспокойство и ярость. Он соприкасался с иным разумом, примитивным, но все же непонятным, вытолкнутым из своего обиталища, напуганным угасанием привычных ему органов чувств.
Магвер ощущал, как это существо борется, рвется, слабея с каждым мгновением.
Зато все полнее становился видимый мир — человеческий разум привыкал к нечеловеческому видению и звуку, учился понимать запах, извлекал из тайников памяти желания и инстинкты предвечных предков. Все полнее овладевал чуждым телом: конечностями, предназначенными не для того, чтобы держать оружие, искусственно созданное, и основным своим оружием — пастью, ощерившейся сверкающими клыками.
И только жар Черного Ореха под языком приносил чудовищную муку, от которой невозможно было избавиться. Черный Орех сначала коснулся крови, кожи, волос Магвера, ощутил его пот и слюну. Сейчас он причинял боль единственную тропинку, по которой человеческий разум мог вернуться в свое тело.
Родам уже стоял перед городовыми. Покачиваясь, начал копаться в карманах. Наконец извлек знак вызова.
Черная собака глядела на него, клоня голову к земле.
Родам, раскрыв кулак, показал городовому Рябинину. Солдат внимательно всмотрелся и крикнул что-то своему спутнику. Тот кивнул. Городовой слегка подтолкнул Родама и двинулся следом за ним.
Глаза собаки видели приближающихся мужчин. Их запах крепчал с каждым мгновением. Собака оскалилась.
Они сближаются.
Запах Родама знаком, хоть и не имеет названия. Лишь теперь Магвер чувствует его и знает, что чувствовал всегда. Но есть в этом запахе что-то такое, чего никогда не было. Смешиваются ароматы пива, пота, страха, усталости, но еще глубже, еще дальше притаилось что-то непонятное — запах, едва уловимый даже для чуткого собачьего носа.
Рядом — запах стражника. Жареная баранина, пиво, пот, пыль площади, спокойствие. Большинство людей пахнут здесь так же, хотя ни один не ощущается совершенно одинаково.
Они сближаются.
Они уже не больше чем в шаге друг от друга. Собака прыгает, кидается им под ноги, словно только что проснулась, перепугалась.
Городовой яростно ругается, пинает ее. Носок башмака попадает собаке под брюхо. Удар не очень сильный, но Магвер раскрывает рот. Собака обнажает клыки.
Она ворчит и с лаем принимается скакать вокруг мужчин. Городовой отгоняет ее, хватает палку, замахивается, но собака увертывается от удара…
— Хватай его! — орет Родам. Он хрипит, голос пропитой, горло стиснуто спазмой. Слишком много было пива прямо из подвалов.
Он тоже пытается пнуть собаку и с трудом удерживает равновесие.
Вот уже и другие собаки, заинтересовавшись дракой, поднимают лай. Но с места не двигаются. Просто наблюдают за скачущими людьми и прыгающим вокруг них зверем.
Собака хватает зубами ногу стражника. Магвер чувствует во рту шершавость шерстяной штанины, мягкость тела, тепло крови. Палка бьет его по шее. Собака с воем отскакивает. И снова кидается вперед, на сей раз на Родама. Прыгает. Родам пытается схватить ее под уши. Так следует бороться с собаками. Схватить за вздыбленную шерсть, перевернуть противника, бросить на землю и придавить. Именно так надо сделать. Но он пьян и медлителен, впрочем, ему всегда недоставало прыткости.
Клыки добираются до горла Родама. В нос собаки ударяет запах крови, ее липкости и жара, запах умерщвляемой плоти. Городовой охаживает собаку палкой, бьет ногами, второй поспешает ему на помощь.
Кровь хлещет на ноздри и морду. На щеки и лоб. Боль в переламываемом палкой позвоночнике. Пальцы сжимают колени. Предсмертный вопль собаки. Стон человека. Жар камня под языком. И возвращение. Возвращение. Возвращение…
Магвер открыл глаза. В ста шагах от него люди наклонились над мертвым Родамом и загрызшей его мертвой собакой.
5. БЕЛИЧЬИ ХВОСТЫ
Полтора десятка бойцов вышли в первый день на плац, однако лишь восьмерым суждено было стать победителями и назавтра принять участие в заключительном бое.
Несмотря на то что поединки начинались на рассвете, трибуны были постоянно забиты людьми. Некоторые прошли и по четыре дюжины верст, чтобы теперь иметь возможность любоваться теми, кто состязается в силе и ловкости. Пока что турнир проходил спокойно: никто не погиб и лишь нескольких пришлось унести с поля боя.
Дорон пришел на плац утром, уселся на своем месте и, как обещал, наблюдал за всеми боями братьев-бортников. Ильоми выиграл два поединка, в третьем проиграл одному из вышедших на ристалище Шершней. Шершни, несомненно, были лучшими бойцами во всех окрестных краях. Они рождались, вырастали и умирали воинами. Это была обособленная каста — каста мужчин и женщин, всецело послушных приказам Матерей. Безгрудые женщины с мужским строением тела, мускулистыми руками и ногами, резкими чертами лица, жесткими движениями. Дважды в жизни они беременели и всегда приносили двойняшек: двух мальчиков или мальчика и девочку. После родов возвращались в строй, сильные, как мужчины, и как мужчины — жестокие. Забеременеть они могли только от гвардейцев, которые, кстати, не могли зачать потомства ни с какой другой женщиной.
Так они жили всегда, сколько существовал Город Ос, сколько владели Землей Ос Матери. Гвардейцы — человеческая раса, хоть и враждебная другим. Они не способны ни на что, кроме борьбы. Их песни просты и монотонны, язык — убог, обычаи — дикие. Но в бою противостоять им не мог никто.
Именно они, напоенные Мощью Земли Родительницы и Внешнего Круга, обеспечивали Гнезду безопасность. Ежегодно Шершни устраивали кровавые облавы на окрестные народы. Под их ударами давным-давно пало могущество Даборы и Круга Мха, погибли Матери Лесистых Гор. Именно они возвели на трон первых наместников, а потом, когда Лесистые Горы попытались сбросить ярмо Гнезда, утопили бунты в потоках крови.
Так говорили Шепчущие.
Главная трибуна пока пустовала. Завтра, когда вознесется Длань Гая награда победителю турнира, — прибудут Пенге Афра и эйенни, спустятся князья всех провинций Лесистых Гор и стекольные мастера из Увегны. Сейчас же здесь сидели лишь Дорон и два-три десятка гвардейцев. Шершни молчали, изредка перебрасывались несколькими словами, а порой из их глоток вырывалось злобное бурчание. И тогда, как заметил Дорон, начинали гудеть все. Даже когда на плац выходил кто-то из их братии, Шершни не вставали, не кричали — просто смотрели чуть более внимательно. А в их глазах не было радужек.