Чтение онлайн

Только байдарка, как брошенная в воду спичка, крутясь и покачиваясь, понеслась вниз по течению. Бородачам пришлось попотеть, чтобы нагнать ее на своей, отяжелевшей после подъема Али, лодке. Поравнявшись с неуправляемой байдаркой, они увидели такую картину. Тошка лежал на дне, сложив руки на груди, похожий на умирающего индейца, и зачерпнутая вода, перекатываясь от борта к борту, шевелила его густые черные волосы. Глаза его смотрели строго вверх и были распахнуты, по словам начинающего бородача, на половину, пардон, рожи. На окрики Тошка не реагировал, только шевелил губами, повторяя шепотом какую-то фразу. Когда лодку все-таки догнали, подтянули к борту и склонились над распростертым Тошкой с целью надавать по щекам, плеснуть воды в лицо или еще каким-нибудь способом привести в чувство, стало слышно, как он негромко твердит:

– Остановите его, пожалуйста. Путь оно больше не вертится! Пожалуйста, остановите…

– Кого? Кого остановить? – прокричал старший бородач прямо в Тошкино ухо.

Этот момент Аля уже помнила, странное состояние мужа настолько напугало ее, что отодвинуло в сторону и шок от пережитого полета и купания, и заботу о собственном здоровье.

– Лодку? – спросила она, теребя мокрые волосы мужа и следя, чтобы ее стучащие зубы не прокусили ему ухо. – Остановить лодку?

– Пусть больше не вертится, – слабым голосом попросил Тошка, немигающе глядя куда-то поверх ее плеча.

Лодку оттащили к берегу, Тошку вынесли на руках, раздели и завернули в шерстяное одеяло – с головой. Только после этого он замолчал. Как попугай, наказанный за плохое поведение.

А уже через десять минут, когда разведенный прямо у него под боком костерок начал шипеть и потрескивать, а бородач постарше приступил к растиранию водкой посиневшей ступни и скрюченных пальцев правой, потерявшей ботинок, ноги, Тошка как ни в чем не бывало откинул одеяло и попросил «погреться изнутри». Глаза его при этом смотрели прищуренно, озорно даже, и выглядели вполне нормальными. О непонятном происшествии на дне лодки он не помнил. Или притворялся, что не помнит.

На следующее утро, несмотря на обильное употребление «огненной воды» как внутрь, так и наружно, индейские пляски у костра и воздвигнутый из спальников и одеял вигвам, температура Антошки зашкалила за сорок. В таком состоянии сплавляться дальше он мог только в том смысле, в каком сплавляются вниз по реке обтесанные лесорубами бревна. Так что на этой точке и завершился их второй бесславный поход.

И снова всю дорогу домой Тошка был хмур и молчалив. Курить не пытался, видимо, просто не видел смысла в этом занятии в отсутствие ритуальной скамеечки и пустой банки из-под березового сока. Но под эгидой борьбы с инфекцией несколько раз заказывал в вагоне-ресторане по сто пятьдесят. Кажется, в душе Антон обвинял в случившемся товарищей по группе. Возможно, даже жену.

В очередной раз вернувшись из ресторана, он забрался на свою полку прямо в сандалиях и объявил, глядя в потолок:

– Больше ни с кем! – Затем приподнялся на локте, свесил голову вниз и, убедившись, что Аля не спит, пояснил: – Только ты и я.

После чего Тошка откинулся на незаправленный матрас и захрапел, а Аля до самого рассвета пыталась решить, радоваться ей или огорчаться признанию мужа. И еще вспоминала, как на вопрос «Работницы»: «Свойственно ли вашему супругу обвинять окружающих в собственных неудачах», она с энтузиазмом ответила: «О, да!»

И что б ему стоило родиться в какой-нибудь другой день? – со злостью думала Аля, стараясь отключиться от проникающего даже сквозь подушку храпа. Скажем, первого апреля. Было бы точно так же смешно, но хотя бы весело.

рвал струны и связки почивший без малого три года назад бард.

Однако Тошку, едва затянулись раны на самолюбии, неудержимо повлекло именно вниз. Подальше от крепких небритых парней с обветренными лицами, их верных немногословных подруг с невнятными фигурами и прическами, подальше от фальшивой романтики, всех этих костров, гитар, пения мужественными голосами и… неба, хотя в последнем Тошка никогда бы не признался вслух, а возможно, и самому себе не отдавал отчета.

Но и под землей его настигла беда.

Его? – усомнилась Аля. Скорее уж ее. Именно, именно!

Ее-то что сюда потянуло?

Шесть лет назад – ради Бога, три года назад – куда ни шло. В конце концов ничего по-настоящему страшного тогда не случилось. Когда у Тошки бывает хорошее настроение, можно даже вспомнить с улыбкой пару забавных эпизодов из тех времен. Но теперь-то ситуация не в пример серьезней. Вот уже полгода как она с каждым днем становится все серьезней и серьезней. Так что же занесло ее в такое опасное время в такое опасное место? Почему она не сказала и слова против, а как послушная собачка поплелась вслед за мужем навстречу подвигам и славе, хотя не обнаруживала в собственной душе и гомеопатической порции восторженности или романтизма в отношении ползания по мрачным сырым катакомбам? Или она опасалась, что в случае отказа ее постигнет участь приемника «Альпинист»? Что ее, уже не такую молодую и, чего греха таить, заметно раздавшуюся в талии, возьмут недрогнувшей рукой, грубо говоря, за шкирку и заменят на какую-нибудь новую модель – с более широким диапазоном и улучшенным дизайном? Как насчет этого? Что же ты молчишь? Только не вздумай снова забираться в свою скорлупу, отвечай уже что-ни…

Что это?

От приступа мучительного и бессмысленного самобичевания Алю отвлек какой-то звук. Призрак звука, слишком тонкий, чтобы различить его человеческим ухом. Может, от подземной жизни она потихоньку превращается в летучую мышь? Аля поежилась.

Вот! Снова этот звук. Как будто что-то скребет крошечными коготками или попискивает. Или это всего лишь игра воображения? Аля обратилась в слух, ее голова настороженно поворачивалась на напряженной шее из стороны в сторону, как будто надеялась разглядеть что-то в окружающем мраке, хоть какую-нибудь згу. Щелкнуть фонариком она не решалась. Боялась, что после щелчка снова ничего не произойдет и тогда она от бессилия и страха сойдет с ума. Свет еще понадобится ей – позже, когда придет время.

А? Звук повторился, теперь уже несомненно. Это где-то над ней, такое ощущение, как будто что-то пытаются тянуть, а оно сопротивляется. Пищит, словно гусеница, которую разрывают на половинки нетерпеливые мальчишечьи пальцы, полагая, что таким образом помогают быстрее явиться на свет спрятанной внутри бабочке. Аля не выдержала, вскинула руку с фонариком в направлении подозрительного звука… и вскрикнула, когда над головой раздалось протяжное «Трррх!» и еще одна липкая нить, должно быть, отвалившись от потолка, упала ей прямо на запястье и обернулась вокруг него скользкой волосатой змеей.

Ужас! Ужас! Аля с гримасой отвращения отбросила от себя нить, – к слову сказать, уже не такую липкую, как предыдущая, – едва не выкинув вместе с ней фонарик.

На этом все и закончилось. Аля безмолвно и бездвижно прождала несколько минут, потом еще несколько, но никаких посторонних звуков больше не услышала. Уфф, в самом деле все. Спасибо тебе, Боженька. На этот раз она отделалась на редкость легко.

Странно, ей совсем не хотелось есть. Впервые за последние… она даже не помнила сколько дней, месяцев или столетий. И навряд ли кусочек сахара и маленький фрагмент ископаемой вафли были тому причиной. Не только они. Аля ощущала свое тело расслабленным и легким, а разум – деятельным и на удивление ясным. «Чтобы сделать человека счастливым, сперва отберите у него все, а потом верните хоть что-нибудь», – любил повторять Тошка. У него была целая коллекция подобных фраз на все случаи жизни. И у него наверняка бы нашлось какое-нибудь объяснение ее теперешнему состоянию. Что-нибудь заумное: эйфория от голода или что-то типа того. О, не сомневайтесь, ее эрудированный муж знает чертову уйму заумных слов! А вот Аля – нет, не знает, ей хватает и простых слов, которые способны понять даже гаврики. Единственным справочником, который она время от времени брала в руки была Поваренная книга. Поэтому сейчас Але попросту казалось, что организм, долго не получавший питания извне, начал переваривать сам себя. И она серьезно опасалась, что уже не только себя.