Чтение онлайн

Сколько они так боролись, она не знала. Мужчина то приходил в себя и отталкивал ее, стремясь закончить начатое, то в полубессознательном состоянии рвал себе ногтями шею, судорожно пытаясь избавиться от веревки, сдавливавшей ему горло… Наконец, брыкаясь и извиваясь в очередной раз, он заехал женщине коленом в глаз. Отшатнувшись, она споткнулась об одну из валявшихся лавок и упала, рассадив себе бровь и сильно ударившись бедром. После яркой вспышки в глазах наступила темнота.

Очнувшись, она услышала кряхтение и ворчание сквозь тяжелое, надрывное дыхание:

— … натворил-то… Оох… Ты что ж энто удумал, паразит ты этакий, ась?.. Энто ж надо… К чертям на сковородку захотел? Поджарят они тебе задницу-то, поджарят, остолоп ты стоеросовый… Эх… Ооох… Вилами в зад потыкают… Доиграешься, дубина…

Мария приоткрыла глаза. Точнее, один глаз. Второй почему-то не открывался. Попробовала сесть. Голова закружилась, сильно затошнило, в нос ударил мерзкий запах дерьма.

— Ааа… Оклемалась… — обернувшись на ее возню, проворчал старый сторож. — Он что ль толкнул-то? Аль сама грохнулась?

— Живой хоть? — простонала Мария.

— Живоой… — довольно протянул он, прошаркав к женщине и протягивая ей руку. — Вставай небось, хватя валяться-то… — проворчал старик. — Сильно он тебя зашиб?

— Чего так воняет-то? — застонала женщина, пытаясь подняться. Даже при помощи старика она с трудом смогла прохромать пару шагов и сесть на лавку.

— Чего, чего… Того… А ты что думала, помирать легко? Тем паче вот так… Кишки-то распускаются, не держат боле, вот и обоссываются, и обсираются… — ворчал старик, щупая у лежащего мужчины вену.

Мария бросила испуганный взгляд на несостоявшегося висельника и согнулась в рвотных спазмах. Лицо его было опухшим, сине-багрового цвета, из приоткрытого рта, испачканного кровью, выглядывал распухший фиолетовый язык. Глаза ввалились и были обведены черными кругами, заострившийся нос отдавал зеленцой.

— Даа… — протянул сторож. — Ты вот что… Пригляди за ним покамест, а я пойду неотложку вызову да в милицию позвоню. У меня тама в будке илифон имеется.

Мария, прижимая ко рту и носу платок, стянутый с головы, кивнула.

Сторож ушел. Редкое хриплое, надрывное дыхание висельника стало казаться громче. Она все чаще и чаще косилась на него, рассматривая исподтишка. Лицо его постепенно все больше багровело, становилось одутловатым. На коже явственно проступили полопавшиеся сосудики. На губах появилась розовая пена, все больше наполнявшая рот. Побоявшись, что мужчина снова начнет задыхаться, захлебнувшись, она подползла к нему и повернула его набок. Изо рта потянулась струйка кровавой слюны, но дышать он стал как будто легче.

Теперь Мария откровенно разглядывала его. И приходила в ужас, примеряя его образ на себя. А ведь она тоже хотела… того… Устала она от этой поганой жизни, как та савраска. Сил терпеть больше не было. И от сына своего непутевого устала, от его выходок, от его долгов, от вечного безденежья… А Валерка тянет и тянет деньгу с нее, последние копейки отбирает. С прошлой выплаты так вовсе карточки отобрал, избил ее, спасибо хоть не по лицу, деньги все до копейки выгреб и неделю где-то пропадал, с дружками своими непутевыми гужевал. А она голодная сидела, пока со второй работы заработанное не выплатили. Хорошо хоть, в столовой, где прибиралась, ей объедки брать позволяют. Да тока вот что там тех объедков? И кошку не накормить…

Да и из дома он все уж, почитай, вынес. Сервиз даже, тот, что ей Васенька дарил, когда ей тридцать лет сполнилось, на юбилей, значит — и тот, паршивец, куда-то снес… А уж как она его берегла! Всю войну он у ней пролежал в ящике с соломой, тряпками обмотанный, чтоб не побился ненароком. И не продала его, даж когда совсем плохо было. Так с Валерочкой перебились, перебедовали, но памятку от мужа любимого сберегла. А он взял и снес кудай-то… Про Васенькины книги, шторы, одеяла да постельное уж и говорить нечего — все хиной пролетело, все сынок повынес. Квартира уж, почитай, вовсе пустой стоит, ничего не осталось. Это все, конечно, жаль… Но сервиз тот любимый всего жальче. И ничего то больше у нее от Васеньки уж и не осталося…

Вот она и решилась уже совсем. Думала, повесится, снимут ее, будет она лежать бледная, печальная и красивая, совсем как в молодости, когда ее Васенька жив был еще. Вот тогда сынок и одумается, за голову схватится, да поздно уж будет, поздно… Зарыдает, заплачет кровинушка, поймет, что мать-то для него делала… А она покой долгожданный, желанный обретет. Совсем уж она приготовилась повеситься, веревку раздобыла крепкую, трусы новые прикупила, чулки опять же… Не думала она, что вот так вот будет. И будет она висеть синяя да обосранная, с высунутым фиолетовым языком… Ох, срам-то какой перед людями… Стыдоба… Видать, Боженька ей нарочно показал, как это, чтоб одумалась она…

От тяжких раздумий ее отвлекли приближающиеся голоса и торопливые шаги. Приехали милиционеры, и участковый с ними. Висельника окружили, осмотрели, кабинку да возле нее все излазили. К Марии подошли, вопросы задавать принялись, записывать, что она отвечала, стали. А там и доктора с неотложкой прибыли. Мужчину да ее в больницу забрали. А сегодня вот домой отправили. Говорят, выздоровела уж она, работать способная… А то, что нога у ней болит, то мелочи, поболит да пройдет.

— Эй, как там тебя… Ты тама живой аль потонул вовсе, прости Господи? Висельника мне мало, так утопленника еще Бог послал… — забарабанила в кабинку уборщица.

— Живой, теть Маш, куда я денусь? Водичка больно хороша, прохладненькая, вылезать совсем неохота, жарко там, душно… — отозвался Мишка, подскакивая и влезая под душ.

— Ну ты погляди на него! — всплеснула руками женщина. — Вылезать он не хочет! Нашел, где покупаться! А я, значится, дожидаться тута должна, покуда он там не наплескается, бессовестный! А ну вылазь сщаз же, паршивец этакий! — возмутилась она.

— Ой, простите меня, теть Маш! Я ж не специально, забылся просто маленько! Больно тут хорошо… Иду уже! — покорно отозвался Мишка, подпустив в голос виноватые нотки.