Чтение онлайн

— Мишенька, осторожно, не садись верхом на Чипа. Чип побежит, а ты шлепнешься! Мишунчик, не лезь высоко на дерево за Кузей! Ветка обломится, и ты упадешь! Михасик, не таскай Мурзика за хвост, он тебя поцарапает! Разве тебе его не жалко? Слышишь, как он жалобно мяукает?!

А Глеб, пригубливая рюмку с вишневой наливкой и закусывая зеленым лучком, картошечкой и вкуснейшим холодцом, сочувственно выслушивал безыскусное повествование Анны Ивановны о ее нелегкой, богатой разными неоднозначными событиями жизни и попутно предавался философским размышлениям о неизбывной доверчивости старшего поколения россиян… Уж, кажется, по каким только хитрым рытвинам и жестким колдобинам не протащил их, тогда еще совсем молоденьких или уже только относительно молодых, суровый двадцатый век! И в какие только закудыкины дали не завлекали их политические хитрованы! Ехали иные друзья-энтузиасты из благоустроенных городских квартир в дальние края: в целинные палатки и халупы, братскогэсовские бараки, БАМовские и всякого рода магнито— и прочегорские хибары. Там многие из них и остались проживать навсегда: проклятые демократическими витиями, забытые российским электоратом и не нужные государству. О перестроечных и постперестроечных шахер-махерских временах нечего и говорить! Распаханные юными энтузиастами целинные земли, возведенные ими электростанции и прочих гигантов социалистической индустрии прикарманили ловкие демократические дяди, которых в годы созидательного энтузиазма там и близко не стояло. В довершение ко всем прочим благам демократии те же дяди одарили постаревших энтузиастов и их деток гуманным крематорием, извините, — мораторием. Это оговорка по Фрейду. Гуманный мораторий обернулся криминальным крематорием для законопослушных и покладистых строителей впоследствии уворованных у них архитектурных сооружений. Новые хозяева еще и обозвали свои жульнические приобретения билдингами, холдингами и паркингами. А взбодренному крематорным мораторием гопнику стало западло просто вырвать у зазевавшейся девицы из рук сумку — он обязательно лупит бедняжку железной арматуриной по голове. Домушнику стыдно только обокрасть квартиру — желательно еще и перерезать горло ее хозяину. Подвыпившая супруга пренебрегает легкой алюминиевой посудой, нет, она выбирает орудием выяснения семейных отношений тяжеленную чугунную сковороду — и благополучно отправляет свою половинку на тот свет! Ну и так далее, и тому подобное — по сто тысяч криминальных летальных исходов в год! А чего бояться?! Крематоромораторий все спишет! Потому что наш либеральный девиз: смертной казни маньякам и убийцам — нет! Кто сказал, что демократы все развалили?! Маньячный генофонд ими любовно сохранен, приумножен, распространен, взлелеян и засеян! И буйные маньячные побеги зазеленели по всем необъятным весям России! Появились даже первые цветочки, а там и до ягодок недалеко! То-то будет урожай, собирай да загружай! Впрочем, и так уже загружают с тысяча девятьсот девяносто шестого года, со времени введения упомянутого крематороморатория.

Анна Ивановна ни сном ни духом не ведала и знать не знала о треволнениях, выпавших на долю высокопоставленных российских демократических либералов. Дело в том, что и она, и многие иные прочие наши соотечественники знают, что у нас в стране демократия, но плохо понимают значение этого слова. А слово «демократия» состоит из двух греческих слов: «демос», то есть народ, и «кратос», то есть власть. Кратос вообще-то горел желанием помогать демосу жить всласть, но после одного несчастного исторического прецедента это желание у него поостыло. А случилось вот что. Одной высокопоставленной особе, сидевшей на самой верхушке кратоса, доложили, что у демоса нет хлеба. Особа по доброте душевной посоветовала демосу в таком случае питаться пирожными. Последующие печальные события общеизвестны. С тех пор кратос закаялся давать советы демосу и перестал заботиться о его пропитании. И каждый из них стал жить своей отдельной жизнью. Кратос пополнял свои евровые счета в заграничных банках и продолжал печалиться о горькой участи маньяков, а Анна Ивановна, престарелая, но неотъемлемая частица демоса, как видно, все еще предавалась иллюзиям, что по-прежнему живет в окружении духовных единомышленников, тех самых юных энтузиастов, которые были современниками ее молодости. Поэтому она, хоть и с опаской, доверила свои сумки незнакомому мужчине, наивно полагая, что в самом худшем случае он просто с этими сумками от нее убежит. Святая простота! Современник ее молодости, может, так бы и поступил, удовлетворившись легкой и бескровной добычей, а современник двадцать первого века одной тяжеленной сумищей шарахнет ей по голове, а другой — оглоушит мальчонку, чтобы без шума и пыли в дополнение к сумкам забрать и кошелек. И если в сумках лежат тяжелые банки консервов — читай бабусе и внучку отходную. В лучшем случае долговременная кома пострадавшим обеспечена. А уж привести незнакомца к себе во двор, закрытый от взглядов с улицы высоким глухим забором, — это в наше время равносильно самоубийству с особой жестокостью.

Глеб сначала подумывал, как бы поделикатнее предостеречь беспечную бабулю от подобных рискованных эскапад в будущем, но потом решил, что предостерегать генетически предрасположенных к доверчивости людей — напрасный труд. Простой человек, которому с нежных детских лет втемяшили в голову, что человек человеку друг, товарищ и брат, не всегда способен учиться даже на собственном горьком опыте, а уж внимать благоразумным советам он тем более не станет. Только зря женщину растревожишь, да вдобавок она предостережение, пожалуй, еще поймет как угрозу.

А Анна Ивановна, не замечая терзаний гостя, все рассказывала ему о своем. Видно, Гена не баловал мать сыновним вниманием, и ей не с кем было поделиться семейными заботами. Глеб узнал, что внучок Миша был Анне Ивановне не родным внуком и не сыном Гены, а приемным сыночком ее старшенького — Гриши. Гриша привез свою суженую из незалежной Украины вместе с готовым сыночком девушки от ее бой-френда, гарного парубка по имени Михась, которого она для благозвучия и приличия называла своим бывшим гражданским мужем. Мама маленького Михасика, желая сделать приятное своему наконец-то законному мужу и начисто вычеркнуть из воспоминаний беглого отца-подлеца Михася, в честь которого первоначально был назван ее сынок, сама захотела переименовать Михасика в Мишеньку. Так бы оно и утвердилось, но новый ее брак тоже не заладился, и опять не по вине неудачливой дивчины. Ее супруг Гриша и раньше слегка пил, а потом окончательно стал рьяным поклонником Бахуса, в результате чего начались скандалы, закончившиеся разводом. Сын Анны Ивановны ушел жить к новой жене, разделявшей его увлечение, а прежнюю супругу с усыновленным им Михасиком-Мишенькой оставил жить на материнской жилплощади. И хотя квартира была приватизирована, Анна Ивановна вынуждена была терпеть соседство несостоявшейся родственницы — хотя бы ради неродного внука, к которому успела прикипеть сердцем. И мальчик не был ей в тягость, чего нельзя сказать о его маме. Впрочем, украинка оказалась не совсем зловредной и соглашалась выписаться из квартиры, да уехать ей было некуда. Пока ей повезло устроиться на работу с жильем, и временно она проживала у работодателя. Купить же себе квартиру на собственные заработки и даже на отступные, которые обещали ей Анна Ивановна с Геной, было нереально. А с бывшего мужа Гриши, по-прежнему миловавшегося с Бахусом, финансовой помощи и вовсе можно было получить не больше, чем от козла молока или от беглого западенца Михася алиментов.

Оставался единственный всех устраивающий выход: найти несостоявшейся родственнице нового мужа-москвича с жилплощадью, на каковую и отправить нежелательную мигрантку вместе с маленьким Михасиком. Если, конечно, владелец жилплощади не заартачится и согласится принять новобрачную вместе с ее ребенком. А если консенсуса по последнему вопросу достичь не удастся, Анна Ивановна готова проявить толерантность за двоих и оставить названного внука у себя на не ограниченное никакими сроками время. Что касается Оксаны (так зовут выживаемую из экс-мужниной квартиры дивчину), то она настолько внешне симпатичная и внутри душевно покладистая женщина, что составит счастье любому мужчине с квартирой и ограниченным набором вредных привычек. Именно отсутствие таких не совместимых со счастливой семейной жизнью качеств характера Анна Ивановна своим глазом-алмазом сразу углядела в случайном знакомом на автобусной остановке, а его бескорыстная помощь посторонней женщине окончательно убедила ее, что лучшего кандидата в мужья бесквартирной Оксане и не сыскать. В подтверждение своих слов о приятной внешности кандидатки в жены новому знакомому Анна Ивановна хотела бы предъявить ему и фотографии его возможной невесты, но, к сожалению, в ходе предразводных скандалов Григорий порвал все портфолио милой супруги. Так что Глебу придется поверить ей на слово, что Оксана пусть и не красавица, но уж обаятельная и привлекательная женщина — это точно.

Глеб, с одной стороны, почувствовал облегчение, когда понял, что приветливая хозяйка не совсем уж не от мира сего и в какой-то мере приспособилась к реалиям нового времени. Просто извечная женская тяга к сватовству победила в ее душе все опасенья наших дней. Ему жаль было огорчать добрую бабушку Михасика, но пришлось объяснить, что после развода он сам оказался на птичьем положении: проживать в общаге ничуть не комфортнее, чем на жилплощади бывшего мужа. Разочарованная своим неудачным сватовством, но пообтертая рыночными отношениями, постаревшая юная энтузиастка все же захотела получить от нового знакомства пусть маленькую, но пользу. К этому намерению ее побудил звонок по мобильнику. Из телефонного разговора Анны Ивановны Глеб понял, что соседку и добрую подругу бывшей юной энтузиастки заинтересовала его скромная персона. Сослепу она приняла Глеба за знакомых ей Григория и Геннадия. Когда Анна Ивановна пояснила подруге, что та ошибается, и рассказала историю своего знакомства с любезным мужчиной, соседка сразу же пожелала обратиться к невесть с какого неба свалившемуся доброму самаритянину с маленькой просьбой.

Суть этой просьбы она предложила Анне Ивановне сразу же изложить своему гостю, но готовая на все самоотверженные услуги, как всякая юная энтузиастка, даже бывшая, Анна Ивановна на этот раз от навязываемой ей миссии уклонилась. И предложила абонентке-приятельнице самой изложить свою просьбу обязательному гостю, и не по телефону, а при личном общении. Несколько удивленный такой таинственностью Глеб из вежливости не стал расспрашивать Анну Ивановну, о чем пойдет речь, тем более что ее приятельница появилась буквально через несколько минут. Это была пожилая женщина лет за шестьдесят, то есть как раз в возрасте бывшей энтузиастки, в повидавшем много весен и потому слегка выгоревшем платье. Все еще густые волосы гостьи, выкрашенные хной в морковный цвет, были уложены самодеятельной кутюрье в некогда модную прическу. В годы юного энтузиазма ее именовали «Спереди лев, а сзади авоська». В одной руке львица шестидесятых годов прошлого столетия держала не авоську, а большую плетеную корзину, в которой что-то шебуршало и попискивало, а в другой — пустое ведро сомнительной чистоты, скорее всего помойное. Услышав, какую услугу желает подучить от него соседка Анны Ивановны — Надежда Петровна, добрый самаритянин содрогнулся от ужаса. Оказывается, ему предлагалось выступить на благотворительной основе в амплуа небезызвестного исторического деятеля — душегуба и живодера Малюты Скуратова! В плетеной корзинке шевелились и попискивали очаровательные пушистые комочки — котята и щенята нескольких дней от роду. Безжалостная хозяйка приговорила их к суровой мучительной казни, а исполнителем жестокого приговора должен был стать Глеб. Помойное же ведро в руках безжалостной энтузиастки предполагалось использовать в качестве эшафота для несчастных невинных крошек. И Анна Ивановна, выполняя обязанность подручного палача, уже наполняла роковую помойную емкость водой…

Но увидев смятение и ужас в лице завербованного ими специалиста по умерщвлению, обе энтузиастки приостановили приготовления к казни и стали оправдываться и уверять Глеба, что они решились на смертоубийство вовсе не из своего врожденного садизма, более того — им вот как жалко несчастных котят и щенят, потому-то они сами и не могут совершить обряд жертвоприношения, а вынуждены искать для этого пагубного дела недрожащую мужскую руку. Ведь быстрое утопление в помойном ведре — единственный и наиболее безболезненный для несчастных малюток выход из безвыходной демографической, точнее — из кошкособачеграфической ситуации. Соседка, подруга и единомышленница Анны Ивановны Надежда Петровна не имела возможности в постперестроечные годы направлять свой юный энтузиазм на освоение целины и строительство БАМов. И юность уже прошла, и в государстве стройки коммунизма сменились стройками капитализма, а возводить особняки и виллы для непонятных, но явно вороватых субъектов у нее не было ни сил, ни желания. Поэтому всю нереализованную часть своего энтузиазма она обратила на друзей и подруг человека. Подруги же человека с помощью друзей отвечали на любовь и заботу хозяйки повышением плодовитости. Надежда Петровна пристраивала молодое пополнение в добрые руки соседей и знакомых, но те со все большим скрипом еще соглашались брать друзей человека, а от подруг категорически отказывались, опасаясь в будущем неизбежных кризисов перенаселения. Кстати, исторической родиной Митяя, Кузи, Мурзика и Чипа тоже было подворье Надежды Петровны. Добросердечная хозяйка вынуждена была оставлять подруг у себя, а те одаривали благодетельницу по три раза в год обременительными подарками. Надежда Петровна осталась женщиной старого закала, насиловать животных всякими стерилизациями, кастрациями и «секс-барьерами» не хотела, да и будь она хоть самой ярой прогрессисткой, денег на эти новомодные штучки у нее все равно не было. Она и прокормить-то всю хвостатую ораву могла лишь потому, что подрабатывала уборщицей и посудомойкой в столовой. Яства и деликатесы, подаваемые клиентам этого заведения, отличались необычными даже для общепита вкусовыми изысками, поэтому недоеденных котлет и антрекотов, осклизлых сарделек и сосисок в пищевых отходах хватало. О всевозможных гарнирах нечего и говорить! Менеджер смотрел сквозь пальцы на то, что исполнительная и трудолюбивая Надежда Петровна ведрами таскает эти объедки своим подопечным. Только иногда справлялся об их здоровье. В отличие от посетителей столовой воспитанники Надежды Петровны желудочными расстройствами не страдали — молотили все подряд с большой пользой для собственного самочувствия. Особенным аппетитом и непривередливостью отличались Жучки. Мурки иногда капризничали и, недоверчиво понюхав дареный антрекот, испуганно отходили в сторону. Но голод не тетка… Попостившись денек-другой, привередницы тот же антрекот съедали за милую душу, и на их репродуктивную функцию он никакого отрицательного воздействия не оказывал. Жучки в этом отношении успешно соревновались с Мурками.

В конце концов ситуация вышла из-под контроля, процесс стал неуправляемым и разразилась кошкособачеграфическая гуманитарная катастрофа. Для ее разрешения годились только радикальные меры. Сама Надежда Петровна, как слабая женщина, не могла стать исполнительницей геноцидных мероприятий и обратилась за помощью к своей соседке и подруге Анне Ивановне, у которой было два сына — оба бравые мужчины. Анна Ивановна вовсе не желала, чтобы ее мальчики пачкали свои руки таким недостойным занятием, однако часть ответственности за сложившуюся нетерпимую ситуацию признавала и за собой. Митяй, Кузя и даже Мурзик постоянно перелезали через забор, разделяющий соседние участки, а Чип упрямо под него подкапывался. Они проникали в обитель подруг человека и много способствовали демокошкособачеграфической катастрофе.

Поэтому Анна Ивановна, скрепя сердце, соглашалась, чтобы ее сыновья откликались на просьбы соседки. Надежда Петровна сначала привлекала для этих акций Гену и благодарила его не только словесно, но много ли она могла заплатить? В конце концов помощник помощника взбунтовался и сказал, что за такие гроши он топить хвостатых малодневок не согласен. А на все уговоры соседки и упреки по поводу черствости его сердца отвечал, что он, правда, с нелегким сердцем, но может отправить в лучший из собачье-кошачьих миров не только новорожденных бедолаг, а и их плодовитых родителей лишь при условии достойной оплаты. Требуемая им сумма для Надежды Петровны была неподъемной. Оставалось обратиться к более непритязательному Грише. Тот за бутылку готов был утопить в помойном ведре кого угодно, но даже за чуть подросших котят и щенят тоже требовал двойного гонорара, потому что их топить жальче. К тому же связываться с ним Надежде Петровне не хотелось: потом будет постоянно ходить и канючить, просить на бутылку в счет будущей работы. Но положение сложилось безвыходное: финансовый и демокошкособачеграфический кризисы в хозяйстве Надежды Петровны совпали. Гена за оплату, как он выражался, растарбайтера, работать отказывался, a Гриша запропал у новой жены и на материнской даче не объявлялся. Новорожденные котята и щенята с каждым днем подрастали, хорошели до изумления, следовательно, тариф за переправку их в ладье Харона в реку Стикс увеличивался даже быстрее, чем за проезд в метро. Когда Надежда Петровна увидела из окошка своего дома, что соседка идет с каким-то мужчиной, она сначала приняла его за долгожданного Гришу и уже вытащила приготовленную поллитровку — основной гонорар, и добавила к ней четвертинку — доплату за моральную вредность. А услышав от соседки о добровольном, да еще и бескорыстным помощнике, совсем воспрянула духом и даже втайне понадеялась, что самаритянин исполнит неприятную работу на благотворительной основе. Пол-литру же и четвертинку удастся сэкономить для финансирования следующей геноцидной акции, которая, увы, была уже не за горами.