Коллеги
Шрифт:
В тот час, когда Зеленин дрался с Федькой, его друзья продолжали слушать радио.
— Жалко, что Инна играла без Сашки, — сказал Максимов.
— Так ведь он же сегодня дежурный, — возразил Карпов.
— Он тут каждую минуту дежурный!
Владька тронул струны и запел, и сейчас же Алексей закурил сигарету. Сразу же обняла их знакомая грусть, возникло предчувствие разлуки и еще какая-то чертовщина: то ли посвист какой-то степной, то ли запах весны. Шапку на затылок! Не трогайте меня, оставьте в покое — я ухожу! В поле ухожу, и на шоссе, и дальше через болото в горы, к морю. Буду «голосовать» на дорогах, и ставить паруса, и голодать, и знакомиться с каждым встречным, и встречать девушек. Оставьте же меня!
Подари на прощанье мне билет
На поезд куда-нибудь.
Мне все равно, куда он пойдет, —
Был бы лишь дальний путь.
Когда затихают жаркие споры о будущем и о смысле жизни, когда застегиваются мундиры и пиджаки и похмелье в латаных валенках начинает бродить из угла в угол, кто-нибудь берет гитару, поет низким баском, и снова все присутствующие чувствуют себя молодыми и готовыми на все.
Ах, не знать бы мне губ твоих, рук, Не видать твоего лица. Мне все равно, где север, где юг, Был бы лишь путь без конца-а-а-а…Последнее слово Карпов шутовски затянул, словно пытаясь ослабить впечатление. Потом он искоса посмотрел на друга. Тот сидел с отсутствующим видом, и только легкая тень смущения на его лице говорила о том, что он ему благодарен за эту песню.
Они сидели и горланили, перебирали студенческие песни, старинные и новейшие, когда вдруг захлопали одна за другой все двери. В клубе морозного пара в комнату вбежала Даша Гурьянова.
— Александра Дмитриевича!… — крикнула она и остановилась. В исступлении закрыла рот руками, качнулась и осела на пол. Карпов сразу же перемахнул через стол. Максимов тоже подбежал к девушке. Даша открыла глаза и прошептала: — Убили Сашу…
…Ни на одном кроссе они не бегали быстрее. Они бежали молча, охваченные злобой и надеждой. Узнать как можно скорее, что эта нелепая весть — брехня! Что Сашка жив и здоров или хотя бы ранен. Пусть тяжело ранен, но только не мертв! Только не мертв! Они бежали, даже не замечая того, что темные улицы поселка пришли в движение, что тут и там двигались люди, прыгали дымные круги ручных фонариков.
Возле складов глухо шумела толпа. Друзья врезались в нее с налету. Тело Зеленина лежало на куче тулупов и телогреек. Тело? А не труп ли? Заострившееся белое лицо с громадным кровоподтеком, с рваной раной на правой щеке, тупо, безжизненно открытый рот.
— Готов доктор, — тихо сказал кто-то вблизи.
— Сашка! — закричал Карпов, упал на колени и, схватив руку Зеленина, стал искать пульс.
— Спокойно! — гаркнул Максимов. — Куда он его пырнул? В голову?
— В живот, — ответили из толпы.
Кто— то посветил фонариком. Максимов увидел залитую кровью прореху на зеленинском пальто. Мелькнула мысль: «Если бы на нем была моя канадка, может быть, ничего страшного не случилось бы». Алексей встал на колени, расстегнул пальто, куртку и осмотрел рану. Владька сидел на снегу и рыдал.
— Это невозможно, это невозможно! — повторял он.
— Есть пульс? — резко спросил его Максимов. Владька отрицательно покачал головой. Максимов сам взял руку Зеленина. — Кажется, есть пульс.
«Какого дьявола Владька закатывает истерику в такой момент? Тоже мне хирург! Но если кто сейчас и сможет что-нибудь сделать, это Владька. Если возьмет себя в руки. Он хороший хирург». Максимов помнит тот день, когда Владьке, единственному из студентов, поручили делать струмэктомию. Круглов тогда сказал, что такие руки, как у Карпова…
«Удивительно, как это мысли разбегаются в такой момент», — подумал Алексей, взял пригоршню снега и вытер лицо. Потом встряхнул Владьку и спросил:
— Диагноз?
Карпов тоже провел рукой по лицу, голосом автомата ответил:
— Проникающее ранение брюшной полости. Должно быть, ранен желудок, вероятно, задета артерия декстра…
— Будем оперировать, — жестко сказал Максимов.
Владька вздрогнул:
— Сами? С ума сошел!
— Артерия не задета. Понял? Перестань хныкать: оперировать придется тебе. Подвода есть? — крикнул он. — Ну-ка, мужики, дайте дорогу.
— Есть надежда-то? — хрипло спросили из толпы.
— Да! — яростно воскликнул Максимов.
— Да, — прошептал Карпов.
Филимон бешено настегивал конягу. Бежавшие рядом люди на скользких местах тянули ее за уздцы, толкали сани.
«Куда подевались все машины?» — подумал Алексей.
В это время из темноты выступили контуры трех автомобилей. Вокруг них возбужденно махали руками люди. Слышались короткие возгласы:
— В севастьяновской баньке сидит!
— Ружье у него!
— Откуда?
— У Лукони двустволку отнял.
— Возьмем бандюгу!
Неожиданно все три автомобиля зажгли фары. Лучи вырвали из мрака головы, шапки, погоны милиционеров, фосфорическими полосами легли на снег и уперлись в крохотную, кособокую избенку. Толпа начала растекаться.
Максимов вдруг толкнул Владьку:
— Езжайте дальше. Я догоню вас на машине.
— Куда ты? — ахнул Карпов, но Алексей уже мчался прочь. Он пробежал мимо какого-то инвалида, подбежал к цепи и пошел рядом с другими, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега.
— Сашка-то, а? — сказал ему, сдерживая рыдание, кто-то справа.
Алексей покосился. Лицо идущего рядом парня показалось ему знакомым.
Цепь смыкалась вокруг баньки. Оставалось не больше сотни метров. Неожиданно оттуда бухнул выстрел, и в наступившей после этого тишине резко скрипнули петли двери. Максимов увидел, что из баньки боком выбирается высокая фигура с ружьем в руках. Вот он! Тот, кто оборвал Сашкину жизнь, одним движением руки перерезал глотку его мечтам, чудачествам, планам. Вот, значит, он! Убивший огромный Сашкин мир, искалечивший Инну, смертельно ранивший стариков Зелениных, заставивший плакать по-бабьи Владьку, поднявший на ноги весь поселок! Вот, значит, эта гадина!