Чтение онлайн

– Я тебя понял, Юрий. Еще раз спасибо.

– Пару я отвезу в ближайшую ЦКБ. Завтра поговорим более подробно.

Юрий Петрович сделал руками ободряющий жест, взяв несколько побитых инженеров с собой, вышел к своему служебному бумеру.

Полина сидела в коридоре. В руках у нее был мятый пропуск, которые она постоянно перечитывала, сверяясь, не было ли там ошибки. Осунувшееся бледное лицо смотрело на белую дверь палаты, за которой был ее муж, прикованный к постели, лежащий неподвижно как манекен. Только вчера ей удалось побыть с ним, побыть час, подержать его руку, посмотреть в его окаменелое, посеревшее от недуга лицо, пытаться уловить в нем хотя бы небольшой отклик от все тех слов любви, горести, отчаяния, что она говорила ему. Но он не слышал, ничего не слышал, ничего не чувствовал. Он, который раньше мог только от одного ее прикосновения вспыхнуть как костер, теперь он был холоден. Сначала ей казалось, что он мертв, но прибор упрямо отбивал его пульс, монитор рисовал несложный график сигналов его мозга - и там ничего, только безмятежность, ровная линия голубой воды.

Дверь палаты отворилась. Оттуда вышел врач в сопровождении двух полицейских. Она бросилась было к нему, но один из них грубо отодвинул ее к стенке.

– Иванов! А ну прекратить!
– крикнул на него второй.

– Есть, товарищ майор!
– хам отошел от нее, поигрывая пристегнутой к поясу дубинкой.

– Доктор, как он?
– Полина окликнула уходящего под конвоем доктора.

– Без изменений, - только успел ответить ей врач, и поспешно прибавил шагу под неодобрительный взгляд полицая.

Она села в бессилии, выронив из рук пропуск. Слезы застилали глаза, но плакать уже не хотелось, не могла она больше плакать, не помогало.

– Не потеряйте это, иначе будут проблемы и у Вас, Полина, и у нас, - ответил ей мягкий голос откуда-то сверху. Рука протянула ей одноразовый платок. Она взяла и промокнула им глаза.

– Здравствуйте, Иван Дмитриевич. Спасибо, большое, - она взяла поднятый им пропуск и, вложив его в паспорт, положила в сумочку.

– Понимаете, Полина, как я Вам уже вчера говорил, обвинения, которые предъявлены Вашему мужу, не позволяют Вам находиться здесь.

– Да, я помню. Но я не могу в это поверить. Рашид не мог предать, он не предатель! Что? Что он мог передавать, кому?! Я не понимаю, не понимаю...

– Мне тоже в этом деле не все ясно, но одно я вижу четко: сейчас Ваш муж является обвиняемым государственной измене. Собственно вся группа находится под подозрением. Вы же знаете, что Николая Борисовича Кузнецова, уже перевели в СИЗо. Другие находятся под домашним арестом или в больнице, как Ваш муж.

– Но это же был Международный проект, кому они могли что-то передавать?! Объясните?

– Не могу. Дело открыли, так получилось, что его передали мне. Если хотите мое мнение, то я не вижу в нем состава преступления. То, что инкрементируют Вашему мужу, довольно спорно, так как даже я могу частично найти эту информацию в открытых источниках.

– Но почему тогда вы не расследуете факт отключения установки с работающими в Эксперементе людьми? Почему?
– Полина повысила голос, но исполосованное болью горло выдало лишь хрип.

– Официальная версия состоит в том, что отключение произошло из-за аварийной ситуации на подстанции.

– Вы же знаете, что это ложь!
– Полина с силой схватила его за руку, на что Иван Дмитриевич спокойно отреагировал, давая женщине успокоиться.

– Это официальная версия, Полина. Поверьте мне, так будет даже лучше.

Полина с удивлением посмотрела на него.

– Вас не удивляет, что так откровенен с Вами?

– Нет, но... пожалуй Вы действительно очень доброжелательно себя ведете. Вы меня что, вербуете?

– И да, и нет, Полина. На самом деле это и не требуется. Ситуация такова, что у Вас нет выбора.

– Простите, но я не понимаю.

– Путь только один - это сотрудничать со следствием. Хотите, чтобы Вашему мужу и Вам, Вашим детям ничего не угрожало?

– Вы мне угрожаете?

– Нет, извольте, как так можно. Я говорю с Вами совершенно открыто. Дайте показания, и все, Вы чисты и не вины. Вот только страну придется поменять, сами понимаете.

– Какие показания? На кого? Я же ничего не знаю, муж не посвящал меня в подробности своей работы.

– Нам нужны показания на Кузнецова Никола Борисовича. Вот они, - он протянул ей небольшую желтую папку. Полина с отвращением одернула руку, но Иван Дмитриевич аккуратно положил ее рядом с ней.
– Ознакомьтесь сегодня вечером. Если все будет правильно, тогда мы сможем отправить Вашего мужа на интенсивную терапию, а там глядишь через полгода-год вы сможете гулять по парку, играть с детьми. Ведь это того стоит, жизнь Вашего мужа, и всего лишь небольшая ложь.

– Я не буду этого делать, заберите это, пожалуйста, - Полина с мольбой в голосе протянула ему папку, но Иван Дмитриевич деликатно отодвинул ее рукой.

– Давайте не будем забегать вперед, время все расставит по своим местам. Положите ее пока здесь, а сейчас, я уверен, что Вы бы хотели повидать мужа, не правда ли?

Полина вскочила с кушетки. Он встал и подошел к двум полицаям, стоявшим у входа.

– Подойдите, пожалуйста, сюда, - пригласил он ее. Взяв пропуск, он сделал на нем несколько пометок и передал его обратно.
– при выходе, не забудьте сдать его дежурному, хорошо?

Полина тихо ответила на его приветливую лживую улыбку и на подкашивающихся ногах вошла в палату. Острый запах больницы ударил ей в нос, выступили слезы. Полина как в тумане подошла к кровати, сев на стул она упала лицом на Рашида, опутанного проводами, неживого и живого, такого родного и такого далекого, и беззвучно заплакала. Иван Дмитриевич посмотрел на нее через щелку двери, потом что-то тихо сказав одному из полицейских, пошел по направлению к выходу.

Я сидел в сырой камере и смотрел, как небольшой паук работает в дальнем левом углу. Как часто мне приходилось бывать в подобным местах, но в земной жизни - ни разу. Сколько уже прошло дней? Четырнадцать? А может двадцать? Как быстро я сбился со счету. Никудышный из меня граф Монте-Кристо получился. Шок от произошедшего сменился глухой затаенной злобой.

"Бред, ну бред собачий!
– вновь и вновь повторял я себе, вспоминая отъевшиеся морды следователей, которые с воинствующим невежеством зачитывали мое обвинение".

А ведь ничего и не сделаешь. Былые регалии потеряли ценность, тех, кто пытался выступить в защиту, поспешно отправили на пенсию. Даже Юру отстранили на время, отправили в отпуск, бессрочный отпуск.

Глядя на рушащиеся судьбы моих коллег, друзей, я не мог себе найти оправдания дальнейшей борьбе. Бороться с кем? Опровергать что? То, что нам "шьют" не подвластно пониманию нормально мыслящих людей, но вот как раз это и делает бессмысленными все наши попытки хоть что-то опровергнуть.