Чтение онлайн

Валера ругал ее. И сам не верил тому, о чем говорит.

Его горем была любовь. Его горем были сомнения, связанные с любовью.

Для того чтобы выразить это, надо было то ли завыть под баян; то ли броситься в койку и спрятать лицо; то ли заплакать навзрыд слезами пьяного.

Он выбрал первое — заголосил:

Валера вопил и раскачивался.

А из стакана, на дне которого еще оставалось немного водки, шли боль и тоска, тоска... Тоска по этой дряни... по Нельке, которую он любил. «К но-огтю прижала меня, чертовка!»

Что-то в нем бормотало, плакало и скулило, словно бы он был Пекой и вдруг заболел ангиной.

Видя такое дело — полнейшее расстройство чувств, товарищи хлопали его по плечам:

— Валерка! Неужто во всем Тольятти хороших девчонок нет? Молодых, культурных и скромных? А что скажет твоя мамаша, когда ты возьмешь артистку с ребенком? Ты это что ж?.. Сына сам завести не в силах, тебе нужен готовый товар, — так выходит по-твоему?.. А второе то, что из погорелого театра она артистка! Вот какая, если по правде, Нелька твоя артистка!

— Ой, врете... Она артистка. Она — талант... Она — перышко... Она — дух!..

Но его мать и действительно ничего не знала о Неле.

Трудно, немыслимо было представить себе его маму (хирургическую сестру) — рядом с Нелькой, с ее словечками, хохотом и тем, что она не брезгует «слегка дербалызнуть», если придется к случаю.

Не такой, должно быть, видела мать его будущую жену. Его мать была женщиной самоотверженной. Овдовев, она больше не выходила замуж, растила его, давала образование.

Когда он закончил курс, мать справила ему костюм и пальто — «неудобно все-таки! Специалист!».

Жила для него и ради него. Он считал ее старой. Но ведь только теперь она сделалась старой, да и то не вовсе по-настоящему.

Так он говорил себе, глядя в стакан, в котором поблескивала вновь налитая ему водка.

«Поддержать бы мать, хоть чуток. Внимание, то да се...»

Но ведь она писала: «Женись!..» Так она писала. Чуть что не приказывала ему. «Внука жду», — говорила мать.

Все это он повторял себе, про себя... Но ответа не было. Что-то грозно орало в нем: «До меня хоть потоп! Потоп... Мне-то что? Она меня любит. Я ее приберу к рукам».

— Оскорбили вы меня в моих лучших чувствах! — сообщил Валера товарищам. — Калошами в душу, в душу!..

После этого он пошел домой. Его пытались задержать, но Валера не поддавался.

Шатаясь, пьяный, он долго брел по ночному городу с улыбавшимися фонарями.

И вдруг он остановился, пристально вглядываясь в лицо фонаря, словно в его свечении был тайный смысл.

— Нелька, с чего ты такая бледная?.. Недоспала? Вот и парадное с неосвещенной лестницей. Он вошел к себе раскачивающейся походкой.

На столе лежала позеленевшая колбаса, тут же рядом — батон. Пол в комнате чисто вымыт.

Вот кухня, кухня... На кухне вычищенная кастрюля.

И словно шаги его чертовой Нельки послышались вдруг Валере в пустой, одинокой комнате. Смех, улыбка, выражение ее детских глаз, прозрачно-серых, пристальных, не умевших лгать. Ветер на набережной реки поднял ее шарф, закачались макушки сосен; затрещал костер и осветил живым своим теплым пламенем всех троих, примостившихся у огня.

Пламя гуляло по лицу Нельки и Пекиному лицу... И помнится, он заметил еще тогда, что очень они друг на друга похожи. Не взрослое у нее лицо. Не взрослое. Нет! Лицо девчонки.

— Перестань канючить, — сказал он Нельке. И рухнул на свой матрас.

Под подушкой была записка: «Люблю тебя. Твоя Неля». Бесчестный удар. Он его не снес.

— Успокойся, будет, — ответил Неле Валера. — Победокурил — и будет. Довольно. Все!

«...Дети... Оба они — недомерки!»

И странное чувство в нем родилось — ответственности за ее шалавость, наивность, причуды... И так хрупка и беспомощна она показалась ему, что захотелось ее заслонить от бурь своими руками, вот этими растопыренными, потемневшими пальцами.

«Какие грязные у меня руки, — опомнился вдруг Валера. — Надо руки вымыть, надеть рубаху... Вот свежая. Нелька, что ли, ее постирала? Хорошо, что нейлоновая, гладить не надо, и так сойдет...»

Он одевался с какой-то судорожной быстротой, вымыл руки, подставил лицо под холодный кран.

Был второй час ночи. Трамваи уже не ходили. Он знал, что они не идут, и зашагал энергичным шагом из нового города в старый город.

«Я попрошу дежурную разбудить ее, — шагая, сам с собой рассуждал Валера. — Откройте! Люблю!»

В нем бродило возбуждение от выпитой водки, недосыпания.

По улицам все еще проезжали редкие легковые машины с зажженными фарами. Мгновенный свет освещал Валере дорогу. И снова мгла. Все было смягчено легким призраком ночи.

Он добрел кое-как до асфальтированного шоссе и пошел быстрее. Что-то внутри него будто толкало его вперед, торопило, гнало.

Это «что-то» была любовь.

«Наплевать мне на всех и все! — рассуждал Валера. И размахивал на ходу руками. — Скорее, скорей!»

Вот и старый город. Черное небо вокруг казалось тяжелым пологом. Кое-где витрины освещены, кое-где одиноко и бедно раскачивается фонарь.

«Сейчас, я — сейчас, сейчас», — объяснял фонарям Валера.

Темнота, сырой ветер.

Гостиница. Вот и подъезд... Валера набрал побольше воздуху в легкие, приосанился, чуточек оправил шляпу.