Коломна
Шрифт:
Оп!
Пролетевший кривой клинок содрал кожу с левого плеча Ратибора. Не обращая внимания на рану, юноша бросился в контратаку…
Выпад – укол! Отбив! Снова выпад… а теперь – «мельница» и – рубящий удар по плечу… все так же ловко отбитый девчонкой.
Любой фламберг весил уж никак не меньше четырех килограммов, а уж этот, особо массивный, и все шесть. И что – как, каким образом управлялось со столь грозным и тяжелым оружием это хрупкое с виду созданье? Никакими тренировками такого достичь невозможно – уж Рат-то в этом понимал…
Девчонка снова нанесла удар… и парень нарочно замешкался. Самую малость – проверить… Точно! В последнюю секунду прямой конец фламберга взлетел миллиметра на три вверх, срубив с макушки Рата целый клок волос. Вот теперь парню стало понятно – с ним сейчас не сражались, с ним – играли. И возможно даже – тестировали.
Отбив очередную бешеную атаку, юноша с усмешкой воткнул меч острием в землю и, скрестив на груди руки, дерзко взглянул девчонке в глаза – жемчужно-серые, нереально красивые, большие.
– Зачем ты бросил меч? – недобро прищурилась дева. – Хочешь, чтоб я отрубила тебе голову?
– Нет. Хочу спросить – кто ты? И зачем я тебе нужен?
– Умный? – брошенный расслабленным движением фламберг полетел влево, где его почтительно подхватили вооруженные арбалетами и алебардами оборванцы с гнусными физиономиями висельников. Среди этого воинства юноша краем глаза заметил и своих старых знакомцев – чернокожего и тех двоих, раненых, уже кстати, заботливо перевязанных тряпицами и лопухами.
– Ну, допустим, умный… – Ратибор точно знал, что сейчас никто на него нападать не будет, что главный разговор еще впереди. – А ты…
– Зови меня – Раста, – улыбнувшись неожиданно дружелюбно, девчонка сделала несколько шагов вперед и протянула юноше руку. – А тебя как зовут?
– Вообще-то, с этого обычно и начинают, – молодой человек пожал хрупкую и жутко холодную ладошку… в которой дремала мощь древнего танка. – Я – Ратибор. Можно коротко – Рат.
– Очень, очень приятно!
«Какая она красивая!» – неожиданно подумал беглец. Просто нереально красивая – гладкая кожа, тонкие черты лица, пропорции тела – все без изъяна, вот только грудь… Так ведь сколько этой девочке лет-то? Вырастет еще грудь, ничего.
– Вижу, я тебе понравилась, – с обаятельной и озорной улыбкою Раста совершенно по-детски захлопала в ладоши. – Понравилась, понравилась, да! Ну, что ты покраснел-то! Кстати, сейчас тебя покормят и перевяжут раны, я распоряжусь, ага.
Она повернулась к оборванной своей свите и истинно по-королевски махнула рукой:
– Исполнять!
– Я вижу, они тебя слушаются, – хохотнул Ратибор.
Девушка улыбнулась, так, что мороз пробежал по коже:
– Конечно, слушаются. Знают, что я в любой момент могу их убить. Они же меня – нет. При всем их желании. Кстати, ты тоже будешь меня слушаться… Об этом поговорим вечером, – иди пока.
– Послушай-ка, а мой друг… – обернулся на полпути юноша.
Раста презрительно хмыкнула:
– Одноглазый бродяга-шам? Ну ты и нашел себе друга! Пострашнее не мог выбрать? Ты разве не знаешь, что все шамы – ублюдки? Завтра я его казню – и ты тоже будешь при том присутствовать.
– Но…
– Молчать! Я сказала. Ступай!
Взбалмошная, возомнившая о себе невесть что королевна! Странное существо, обладающее невероятной красотой и нечеловеческой силой. Кто бы это мог быть? Мать что-то такое говорила, но так давно, в ту пору, когда совсем еще ребенок Ратибор воспринимал все ее рассказы как дивную волшебную сказку.
В сопровождении двух вооруженных шестоперами воинов, жутких краснорожих страхолюдин, уродцев с испещренными язвами лицами и выпученными глазами без век, Ратибор обогнул правое крыло здания и, поднявшись по широкому крыльцу, оказался в просторном холле, украшенном остатками позолоты, лепнины и снежно-белыми, вероятно, тщательно отчищенными, статуями, изображавшими мускулистых мужчин и нереальной красоты женщин. Ни одной целой статуи Ратибор так и не отыскал, тем более жуткомордые охранники не особенно-то давали ему глазеть по сторонам, все время куда-то подталкивали, чуть ли не пинали.
Повернув влево, вся процессия пошла по широкому гулкому коридору, зиявшему выбитыми стеклами высоких стрельчатых окон. В простенках висели какие-то картины в потемневших от времени рамах, что на них изображено, – разобрать было почти невозможно, да пленник и не тратил время на такую ерунду – его больше интересовали окна да ходы-выходы.
– Шюда, – указав шестопером на дверной проем, прошепелявил один из стражей. – Там вше сделают.
– Ити, ити, быштро, – подтолкнул в спину второй… тоже оказавшийся шепелявым.
Что это – совпадение? Нет, вряд ли, скорее – одинаковое поражение органов речи. Или просто раса у них такая – страхолюдно-язвенно-шепелявая?
Руки беглецу не связали – отобрали только оружие и заплечный мешок. Рат, конечно, мог бы попытаться сбежать – оттолкнул бы уродцев, да прыгнул в окно… угодив под пулеметную очередь. Или – под «пламенеющий» двуручник той дикой красотки, которая, похоже, тут всем и заправляла. Царевна, блин, недорезанная.
К тому же нужно было поскорей отыскать и постараться выручить из беды Нага, которого держали где-то здесь и уже завтра собирались казнить, если верить «царевне». Отнюдь не в принципах коломенских воинов было бросать товарищей в беде – тогда какие ж они, к черту, воины? Так, обыкновенные, озабоченные только собственной алчностью, страхами и инстинктом размножения, людишки, обыватели, каких всегда и везде большинство. Но в том-то и дело, что Ратибор-то – не обыватель, а воин: вот он и поступал как положено воину. Бросить товарища ради спасения собственной шкуры – позор, и воин после этого – не воин, а подлая тварь.
Пригнувшись, пленник миновал проем, оказавшись в довольно просторном помещении с железной, пышущей жаром, плитой, уставленной какими-то большими котлами, чанами, кастрюлями, в коих что-то парилось, тушилось, варилось, распространяя такой вкусный запах, что Рат чуть было не подавился слюной.
У плиты орудовал юркий черный парень с буйной, заплетенной в многочисленные, перевязанные разноцветными ленточками, косички, шевелюрой и щекастым плосконосым лицом, бесформенным, как кусок спекшегося или смерзшегося угля, но вполне добродушным с виду. Парень то и дело снимал с кастрюль и чанов крышки, нюхал, помешивал, что-то подсыпал, при этом пританцовывал и вполголоса напевал какую-то ритмичную песню.