Чтение онлайн

«Были бы мозги, было бы сотрясение», – мысленно хмыкнул я.

Пока я себя ощупывал, трактор, буксируя плуг, продолжил взрыхлять поле. Тракторист за его рулём, тот, что оживил это тело, проводя реанимационные мероприятия, удалился, и стало возможно говорить. «Френч» уже закончил строить трёх мужиков, которые стояли у трёх подвод, куда загружали из прошлогоднего стога сено, видимо убрать нужно, чтобы трактор распахать мог поле, а ругал их, мол, работают неспешно. Поэтому я спросил:

– Что со мной было?

Говорить было трудно, горло хрипело, но выдать практически чёткий вопрос я всё же смог. Мой, казалось бы, такой простой вопрос заставил выпучить глаза всех четверых. Один из колхозников, а похоже, это они и есть, выдал, ахнув:

– Дурачок-то наш заговорил!

– Вот это да, – согласился с ним второй.

Третий выразил свои эмоции матерной тирадой, от которой заткнулся, получив лёгкую затрещину от «френча». Тот сам в шоке был, но выразил явно общие мысли:

– Вот Михалыч обрадуется. Как он горевал-то, что его третий сынок дурачком уродился, говорить не мог, ходил со слюнями и соплями по всей роже, баб наших пугал. Визг их ему, видишь ли, нравился. А тут заговорил… Чудеса…

– Так что это было? – хриплым тоном переспросил я.

Связки нужно разрабатывать, раз ими не пользовались, так, ревели и мычали, то говорить придётся почаще, а желательно петь, вот уж где тренировка. Да и вообще стоит понять, в какое чудо я попал. Хотя бы внешность изучить. Если в юродивого, то все признаки могут быть на лице. Иметь кривое лицо дебила я бы не хотел. Интерес, куда точно попал и в какое время, отошёл на второй план, тут ситуация серьёзнее.

– Болтом тебя по голове ударило, из сцепки плуга вылетел, – наконец ответил один из колхозников. – Убило наповал, но Егорка, тракторист наш колхозный, тебя оживил.

– Ясно, – задумался я. – А у вас зеркальца нет?

Зеркальце нашлось в кармане у председателя, именно так к нему обращались колхозники. Изучая вполне нормальное курносое лицо, разве что густые брови и пухлые губы привлекали внимание, я расслабился. Не урод, обычное лицо, подходящее. Тело потом изучу, а так ощупывание показало, что хлопец вполне крепкий. Только явно подросток. Такие предметы тяжёлые легко могут поднять, дури у них до хрена. Однако сила есть, но выдыхаются быстро. Тела не тренированные, балду гоняют, поэтому на долгой работе сдыхают мгновенно. Дыхалки не хватает. Да, тело будем тренировать. Пока я раздумывал, председатель и один из колхозников, подняв меня за руки, придерживая по бокам, повели к машине без верха. Точнее он сложен на задке был. Что-то такое я помню, кажется «фаэтон» называется. Меня усадили сзади, председатель сел спереди за руль и сказал, слегка обернувшись:

– Цени, сам председатель тебя возить будет. Сейчас к фельдшеру свозим, у нас в селе есть медпункт, он осмотрит тебя, а то рана, шишка и крови немного натекло.

Слегка кровившую корку я чувствовал, потрогал пальцами, но ничего более. Как бы больше кровотечение не открылось. Надеюсь, серьёзной черепно-мозговой травмы я не получил. Тут один из колхозников прошёл к передку машины, что-то дёрнул, и мотор затарахтел. Ничего себе, с кривого стартера заводится, как знаменитая «полуторка». Мутить при движении меня начало сразу, значит, точно сотрясение получил, и чтобы отвлечься, я стал задавать вопросы:

– Я ничего не помню, ни себя, ни родителей. Кто они? Кто я?

– С одной стороны, беда, – покачал председатель головой, – а с другой – разум к тебе вернулся, а то иной раз встанешь посередине улицы, не проедешь, и мычишь, не понятно что. А когда ты штаны спустил и со стоящей елдой за девками бегать начал, вот это было смешно.

– Мрак, – пробормотал я.

Председатель не слышал и продолжал вещать, как будто я это слышать хотел, а не то что спрашивал.

– Наши бабы из солдаток или вдов тобой заинтересовались. Елда твоя понравилась, здоровенная. Сами говорят, что нет, не было ничего, свидетелей-то нет, а тебя не спросишь, мычишь и лыбишься как дебил. Так было что?

– Не помню. Так как меня зовут?

Однако тема солдаток председателя интересовала больше, похоже, он сам ходок ещё тот, и то, что бабы привечали юродивого, а не его, сильно било по самолюбию, вот он и пытался докопаться до правды, реальные ли были слухи, мол, кто-то видел, как дурачок вдову покидает, когда стемнело, с идиотской и счастливой лыбой на лице, или нет. Или солдатке воду помогал носить. С чего бы это? Прежний хозяин тела в любви к работе по хозяйству замечен не был, и фиг заставишь. Однако на мои «не помню» он особо не реагировал, пришлось ещё пару раз спросить, пока тот наконец ответил:

– Юркой тебя прозвали, по батюшке Михайлович, а фамилия у вас Некрасовы. Четырнадцать лет тебе. Это прошлой осенью вроде было, в этой пятнадцать будет. Отец у тебя Михаил Михайлович, мать Зинаида… э-э-э… Матвеевна. У тебя вроде три младшие сестры и одна старшая, а также двое братьев, оба старшие. Анатолий и Олег. Эх, упустил я их, отправились те учится, да остались в Киеве, не хотят в селе жить. Теперь я опытный, молодёжь не отпускаю, иначе кому работать?

– Рабовладелец, – буркнул я себе под нос. Говорить не хотелось, голова болела, и меня мутило, было очень хреново, однако всё же следующий вопрос задал, хватило сил: – А год какой? Где мы находимся?

– Тысяча девятьсот тридцать шестой. Выполняем подготовку почвы к посевной, согласно планам, спущенным из района. А проживаем мы в семидесяти километрах от Киева, рядом с Фастовом. Городок такой, помнишь его?

– Нет.

– А тебя туда возили маленького, к докторам. А село наше называется Кожанка. Всего сто хат, шесть сотен человек, но всё же колхоз свой, школа-восьмилетка, медпункт, почта, сберкасса, церковка, сейчас там склад колхозный, это имеем. Даже участковый милиционер свой. А вот МТС у нас в деревне в семи километрах от Кожанки, там каменный цех удобный, разместили станцию временно, а получилось навсегда. Не очень удобно. У тебя отец знатный механик, там работает, каждый день туда ездит на «полуторке». Та рабочих возит на станцию и обратно. А иногда пешком ходят, если машина сломана. Егор оттого и переполошился, когда тебя убил, точно убил, я грудь слушал, не билось сердце, все слушали. По часам посмотрел, четыре минуты сердце не билось. А Михалыч суров, он бы Егорку не простил, даже за убийство сына-дурачка. А теперь стол ему накроет, самогоном и водкой зальёт, сыну разум вернул.

Не знаю, отчего председатель местный таким словоохотливым стал, может, характер такой, не затыкается, но я слушал и мотал на ус. Пригодится. То, что семья есть, это хорошо, помогут освоиться, а вот то, что председатель молодёжь из села не выпускает, это плохо. Хотя я же дурачок, пусть и с разумом, это другое дело. Поглядим.

Тут мы въехали в село, до него километров шесть было, и подъехали к зданию, где с одной стороны колыхался на ветру красный стяг и написано, что это сельсовет, а с другой – с торца отдельный вход и красный крест нарисован, и надпись над дверью: «Медпункт».