Чтение онлайн

– Все-таки, папка, ты бываешь удивительно бестактный, - сказала она, не глядя в мою сторону.

Не надо забывать, что все мы только внешне взрослые, пожилые и старые, а в душе-то-ого!
– озорники и школьники. Мика этого знать не могла, поэтому на лице ее после шлепка отна выразился даже какойто испуг Купание и загорание затянулось часа на два. И я не могу сказать, чтобы это были скучные часы. Федор Николаевич обладал профессиональным умением контактировать, я тоже, в конце концов и Серго оживился и оказался даже чересчур разговорчивым малым, У него, к счастью, не было этой убийственной новомодной привычки к язвительности. Спорил он хорошо, честно, со вниманием к собеседнику - это ведь дар божий. Постепенно разговор перешел к глобальным проблемам бытия, а как же иначе - молодость, молодость! Так получилось, что, когда Серго заговорил, Федор Николаевич отодвинулся как-то в сторону, любовался издали сыном, его умом, суждениями. Я лишь подавал реплики. Мика, наклеив на нос кленовый листик, вообще парила в заоблачных высях. В таком состоянии размягченности, в каком мы находились - от солнца, от воды, от свежего воздуха, - не важен смысл речей, они только добавляют терпкость в чудесное ощущение блаженной физической невесомости.

Напоследок мы с Микой окунулись, поплавали.

Плавал я лучше, чем играл в теннис, и это было отмечено девушкой с благосклонностью.

– А ничего, - сказала Мика, щуря глаза.
– Во всяком случае, не топор.

Мы наперегонки плыли второй круг.

– А как ваше настоящее имя?
– спросил я.
– Ведь Мика -это не имя. Это кличка.

– Маша!
– крикнула она.
– Мария Федоровна...

А вы опасный. Да, опасный.

– В каком смысле?

– Не притворяйтесь, Виктор Андреевич. Мне Шура все рассказала.

– Шурочка? Порецкая? Вы что же, с ней знакомы?

– Да, мы учились в одном классе. Хо-хо!

Продолжать интересный разговор я не смог, потому что хлебнул-таки, увлекшись, озерной водицы. На вкус она напоминала настойку мумие. Мика-Маша, хохоча, начала выпрыгивать из воды по пояс, как дельфин, и хлестать меня ладошкой по спине. Я же только мог пучить на нее глаза и неэстетично перхать и кашлять.

– Тонет!
– визжала Мика.
– Ой, тонет! Сережа!

Спасай!

Буквально через секунду я увидел подле себя строгое лицо мыслителя.

– Что с вами?

– Порядок. Водицы вот хлебнул. В легкие просочилась.

– Осторожнее...

На берегу Федор Николаевич окружил меня отеческой заботой:

– Ая-яй, как же вы так, голубчик. Разве можно!

Да с моей козой кто хочешь голову потеряет.

Мика все повизгивала от возбуждения:

– Папа, папа! Надо быстрее домой. Скорую помощь! Я видела, он лягушку проглотил. Ой, умора...

По дороге к даче эта история обросла несусветными подробностями и Кларе Демидовне была подана как героический поступок ее дочери по спасению из пруда инвалида. Потихоньку начинал я злиться.

Сколько можно. Эта стрекоза, разумеется, верховодила в доме, и они все точно с ума посходили. Пытались уложить меня в постель, подсовывали пуховые подушки, а Мика-Маша носилась по всему дому с грелкой, похожей на гигантскую клизму. Подозреваю, что это и была клизма. Даже невозмутимый Федор Николаевич не удержался, изрек:

– Обыкновенное, к сожалению, дело. Предполагаем жить, мечтаем о победах, а в каком-нибудь поганом пруду - нырк, и на дно. Слаб, слаб человек перед стихией.

Хиханыш да хаханьки вокруг моей персоны, но беззлобные, беззлобные. Допускаю, что они все тут искренне хотели сделать мне приятное, суетясь и добродушно насмешничая. Создавали этакую домашнюю атмосферу для гостя. И добились своего.

– Из-за чего сыр-бор, - сказал я дрогнувшим голосом.
– Я старый холостяк, раны привык залечивать в одиночку, как волк... Спасибо за заботу, спасибо.

Низкий вам, земной поклон!

После этого даже Мика утихомирилась и спрятала куда-то ужасную клизму.

Обедали на веранде за широким деревянным столом, который, как мне торжественно сообщили, был сколочен самим Федором Николаевичем. На обед мясной бульон, запеченный в тесте карп, компот из свежих яблок, всевозможные салаты - все обильно, сытно, вкусно. Ухаживала за мной Мика, с ужимками подкладывала кусок за куском, ложку за ложкой, - она нашла себе в этом новую забаву, новый повод меня поддразнить.

– Что же вы ничего не кушаете, Виктор Андреевич!
– вещала она трагическим голосом, шлепая мне на тарелку очередную порцию.
– Мама, ну ты же видишь, какой он стеснительный.

Душа общества. Моя воля - надел бы на нее смирительную рубашку. Назло ей, я покорно и с благодарной мордой уминал тарелку за тарелкой, решив скорее лопнуть, чем сдаться. Все уже пили компот, а я обсасывал позвонки третьего или четвертого карпенка. Мика поглядывала на меня с уважением. Ее "почему же вы ничего не кушаете?" звучало все безнадежнее. Рыба-то кончилась, и салаты заметно похудели в салатницах. Чтобы порадовать милую насмешницу, я сверх всего намазал маслом огромный ломоть хлеба и с аппетитом сжевал его, запивая компотом.

Давненько не запихивал я в себя столько пищи зараз, зато уж наемся. Не придется ужинать.

– Хороший едок - хороший работник, - сказал Никорук в раздумье.
– А моя пигалица на птичьем молоке живет. Оттого и ленивая неизвестно в кого...

– Для девушки - главное фигура, - пояснила Мика, выпячивая напоказ свою цыплячью грудку.

Я доглатывал хлеб, блаженно ухмыляясь. Время приближалось к четырем, скоро приедет за мной машина.

Что же это товарищ Никорук не торопится? Или он в самом деле пригласил меня во исполнение святых законов гостеприимства? Но нет, как только я проглотил последний кусок, он потянулся, сонно взглянул окрест, покашлял и сказал:

– Ну, детки, вы поиграйте теперь одни, а мы с Виктором Андреевичем ненадолго уединимся. Вы не возражаете, Виктор Андреевич?

– Все было очень вкусно, - поблагодарил я Клару Демидовну, не покривив душой.

Никорук привел меня в свой дачный кабинет - стол, кресло, книжные полки, мягкий диванчик. Пахнет березовой корой. Прохладно, тихо.

Директор усадил меня в кресло, покопался на полках и достал альбом с фотографиями в кожаном переплете.

– Полюбопытствуйте, - подал мне. "Час от часу не легче!" - подумал я. В комнате стало душно от наших раскаленных солнцем тел. Никорук открыл форточку. "Ну ладно, - подумал я.
– Будем смотреть фотографии". Федор Николаевич стоял у меня за спиной и давал пояснения. Оказалось, что в альбом собраны снимки, касающиеся исключительно истории предприятия. На первых страницах - пустырь, времянки, группы рабочих с кирками и прочими основными инструментами тех времен. Загорелые, смеющиеся люди. Котлован под основное здание. На пятой странице впервые появился Никорук - трое молодых людей стоят обнявшись и с деревянным вниманием пялятся в объектив. Федор Николаевич посередине - в парусиновых брюках, на голове фуражка, до пояса обнажен. Тело - мускулы и ребра.

Дальше пошли фотографии митингов, собраний.

Везде на трибуне - Никорук. От снимка к снимку директор все явственнее приобретает свой сегодняшний облик. Он уже не смотрит в объектив с любопытством неофита. Строгие костюмы, оркестры. Ликующая толпа. Никорук с восторженной детской гримасой разрезает ленточку у входа в какое-то новое здание. Фотограф ухитрился так щелкнуть, что ножницы получились больше руки - маленький крокодил тянется пастью к тоненькой веревочке.

Наконец последние фотографии. Опять митинги.