Коммунариха
Шрифт:
– Что молчишь?
– опять спросил все еще сидевший к ней спиной, налегший на спинку стула председатель. Но в звучании его голоса, в интонации зыбилась, как донная трава в глубине течения, надежда: "А вдруг и на этот раз спасет его, председателя, эта самая Коммунариха... семижильная баба, волочившая за всех, как проклятая, несчетные воза колхозные... Всю жизнь несуразная - безответная, бестолковая, безотказная... И в самом деле Коммунариха... На работе свихнутая, чуть не колхоз, чуть не коммунию эту заместившая... Всем селом, огулом, осмеянная. О себе понятия не имеющая. Бессменная... у коровьих грязных хвостов... Сама вечно в навозе, в сенной трухе... в каком-то немыслимом, заскорузлом до ломкости одеянии, многими слоями обмучненном серой пылью дробленки, отрубями. Лицо, брови, выбившиеся неряшливые кудлы - тоже в муке. Пугало, страшила. И все же - небом... небесами... скотинья заботница..."
А сама Коммунариха была в растерянности. Теперь она уж больше переживала за председателя. Но, как ни силилась, не могла додуматься, чем помочь в его нелегком положении, и мучилась этим.
– Може... кхе-кхе! Може...
– тянуче заговорила она, с заметным принуждением прокашливаясь, заранее страдая за бесполезность, за напрасность своих слов, которые собиралась сказать, за напрасность любого в данном случае утешения.
– Може, кем-нибудь заменишь...
– "Кем-нибудь"...
– передразнил ее понятливый, битый в своем деле председатель, сразу определивший никчемность ее совета. Он устало обернулся, посмотрел на нее как-то уж очень всезнающе - спокойно, умно так, а сам ироничной усмешечкой в глазах как бы продолжал бессловесно передразнивать свою наивную доярку: "Кем же это - "кем-нибудь"? Что ты, милая, лепечешь?! Ты подумай, только хорошенько, и скажи мне - кем? Что ты так тихо - не слышу? Или я оглох? А, ты молчишь... вот тебе и "кем-нибудь""...
И вдруг, убрав с лица насмешливость, некрасиво оскалил зубы и с перекошенным лицом крикнул на всю стылую контору:
– Кем?
– "кем-нибудь"?! Где, по-нынешнему... дураков сыскать?.. Где...он тут же, спохватившись, осекся и некоторое время в упор смотрел на нее, ожидая ее реакции. Но даже тени смущения не проступило на его лице. Он-то знал, что не проговорился, но то, что недавно прокрутилось у него на уме о ней и из деликатности умолчалось, все же вылетело вгорячах. Правда-то, она как шило... Никуда от нее не деться. Потому он и не смутился, но больше ничего не сказал и лишь продолжал доканывать Коммунариху взглядом, как бы немо допытываться:
"Где, где, они? Нету их теперь. Последняя передо мной..."
А она и не обиделась даже. Будто сглупу, по простоте своей, не поняла ничего. Или в самом деле умнее была самого председателя.
Она только потупилась под его пытающим неотступным взглядом. Посидела некоторое время с какой-то своей, более серьезной, более значительной, чем весь этот суетный свет, думой на тяжелом, задубелом лице пожизненной скотницы, доярки... поилицы-кормилицы скотиньей... Наконец прерывисто, сокрушенно вздохнула и поднялась.
Как последнее, окончательное слово ее, был протяжный стон двери за ее спиной.