Комната
Шрифт:
Мы ложимся в постель, чтобы согреться. Ма поднимает все свои одежки, и я напиваюсь до отвала сначала из левой, потом из правой груди.
— А если в комнате будет становиться все холоднее и холоднее?
— Нет, не будет. Через три дня начнется апрель, — говорит она, тесно прижимая меня к себе. — На улице станет теплее.
Мы дремлем, только я быстро просыпаюсь. Дождавшись, когда Ма уснет, я выбираюсь из кровати и снова роюсь в мусорном ведре.
Я нахожу леденец почти на самом дне — он похож на красный шар. Я мою руки и конфету тоже, поскольку она испачкалась в рагу. Я снимаю пластиковую обертку и сосу, сосу его — это самая сладкая вещь, которую я когда-либо ел! Наверное, снаружи все такое вкусное.
Если бы я убежал, я стал бы стулом, и Ма не смогла бы найти меня среди других стульев. Или я превратился бы в невидимку и приклеился бы к нашему окну, а она смотрела бы сквозь меня. Или стал бы частичкой пыли и попал бы ей в нос, а она чихнула бы, и я вылетел.
Тут я замечаю, что глаза Ма открыты. Я прячу конфету за спину. Ма снова закрывает глаза. Я продолжаю сосать леденец, хотя меня уже немного подташнивает от него. Наконец в руках у меня остается одна палочка, и я выбрасываю ее в мусорное ведро.
Когда Ма встает, она не упоминает о леденце, может быть, она спала, когда ее глаза открылись. Она снова щелкает выключателем лампы, но все без толку. Она говорит, что оставит ее включенной, чтобы мы сразу же увидели, когда дадут ток.
— А вдруг его дадут посреди ночи и он нас разбудит?
— Не думаю, чтобы это было посреди ночи.
Мы играем в боулинг резиновым и бумажным мячиками, сбивая бутылочки из-под витаминов, на которые надеты головы разных существ вроде дракона, принцессы, крокодила и чужестранца. Мы сделали их, когда мне было четыре. Потом я упражняюсь в счете, решаю примеры на сложение, вычитание, деление и умножение и записываю самые большие из полученных чисел. Ма шьет мне две новые куклы из носочков, которые я носил, когда был младенцем. Она вышивает стежками на их лицах улыбающиеся рты и прикрепляет разноцветные пуговицы вместо глаз. Я умею шить, но мне это не очень нравится. Жаль, что я не помню себя младенцем и не знаю, каким был.
Я пишу письмо Губке Бобу, нарисовав в нем самого себя и Ма на заднем плане, которая танцует, чтобы согреться. Мы играем в фотографии, в память и рыбалку. Ма предлагает сыграть в шахматы, но от них у меня пухнут мозги, и она говорит:
— Ну хорошо, сыграем в шашки.
Пальцы у меня совсем замерзли, и я кладу их в рот. Ма говорит, что на них много микробов, и заставляет меня снова вымыть руки ледяной водой.
Мы делаем множество бусин из теста, но не можем нанизать их на нитку, чтобы получилось ожерелье, пока они не засохнут и не станут твердыми. Мы строим космический корабль из коробок и пластмассовых баночек, клейкая лента почти закончилась, но Ма говорит:
— А, чего ее жалеть! — и пускает в дело последний кусок.
Окно на крыше становится темным.
На ужин мы едим засохший сыр и разморозившуюся брокколи. Ма говорит, что я должен поесть, а то мне станет еще холоднее. Она принимает две обезболивающие таблетки и запивает их большими глотками воды.
— Зачем ты пьешь таблетки, если больной зуб уже выпал?
— Мне кажется, я чувствую, что теперь стали болеть другие.
Мы надеваем ночные футболки, а поверх них — другую одежду. Ма запевает:
— Другую сторону горы…
— Другую сторону горы, — подхватываю я.
— Другую сторону горы. Вот все, что мог он видеть.
Я запеваю песню «Девяносто девять бутылок пива на стене» и останавливаюсь только тогда, когда добираюсь до семидесятой бутылки. Ма закрывает руками уши и говорит:
— Пожалуйста, давай оставим остальные на завтра. Завтра, наверное, уже включат электричество.
— Хорошо бы, — говорю я.
— Но даже если он и не включит ток, солнца ему все равно не остановить.
Кому? Старому Нику?
— А зачем ему надо останавливать солнце?
— Я же говорю, что он не сможет этого сделать. — Ма крепко обнимает меня и говорит: — Прости меня.
— За что?
Она громко выдыхает:
— Это я во всем виновата, он обозлился на нас из-за меня.
Я смотрю ей в лицо, но почти не вижу его.
— Он терпеть не может, когда я кричу. Я не кричала уже много лет. Поэтому он решил нас наказать.
Сердце у меня в груди громко колотится.
— А как он нас накажет?
— Он уже наказал. Отключил свет.
— А, это ерунда.
Ма смеется:
— Что ты хочешь этим сказать? Мы же замерзаем, едим разморозившиеся овощи…