Концерт
Шрифт:
Той, кому посвящено все, что я писал.
Потом — дата, и подпись: трижды изломанная линия, перечеркнутая другой так, как иногда горизонт перечеркивает дорогу. Так вот, милая…
— Как Вам то, что я сегодня пел? — Ты стал лучше петь. Это плюс. — А тексты, а музыка? — Не знаю… — Как же так, Вы же музыкант, филолог — как Вы не можете оценить все это? — Именно потому, что я музыкант и филолог. Мои знания встают между мной и твоими песнями, не давая их понять. Глупо, наверное… Давай потом, ладно?.. — Ладно… — голос внезапно садится. Что с ней? Сама не своя…
Она отходит.
— Что с ней, Лисенок? — Не знаю. Совсем не знаю…
Я провожаю Иришку взглядом. Вот она доходит до первого ряда стендов, к ней подходит Сладкоголосый, что-то начинает оживленно объяснять. Она беспомощно пожимает плечами…
— Странник! — Ау? — Что ты там увидел? — Иришка и… Умелец. — Кто?… А, поняла. Почему ты его всегда называешь безличными именами? — Не знаю. Привык. И… Вы же знаете, я его не люблю. — С тех пор? — С тех пор.
…беспомощно пожимает плечами и утыкается лицом ему в грудь. Он какое-то мгновение остается недвижным, а затем обнимает ее и прижимает к себе, поглаживая по волосам. Она поворачивает лицо ко мне, и я замечаю…
— Странник, что с тобой?
… замечаю влажные дорожки слез на ее щеках…
Она плачет? Почему?
… ее щеках. Потом она поднимает голову, так знакомым мне движением чуть запрокидывая ее назад…
Нет. Не верю!
… назад и Сладкоголосый целует ее в чуть приоткрытые губы.
Нет!
— Странник!
…Я прихожу в себя только в артистической, и осознаю, что я сижу и глупо глажу гриф гитары. Распорядитель что-то мне говорит… Что? На сцену? Ах да — второе отделение…. Сейчас. Будет вам второе отделение… Всем вам будет… Что будет?
Звук.
— Дамы и господа! Я вынужден сообщить вам несколько неприятное известие: второе отделение концерта пройдет несколько не так, как планировалось. То есть, я предполагал, что оно будет, как и первое, сбалансированным на предмет песен, выражаясь приземленно, откровенно грустных и песен, грустных слегка. Теперь же, в силе некоторых обстоятельств, я должен вас предупредить: веселых песен не будет. Я, в общем-то, никогда не умел их писать. А сейчас еще и разучился их петь. Простите.
Сейчас, чтобы как-то начать, я спою песню, написанную мной летом 1997 года, когда я уехал в Юрмалу… Это в чем-то мое кредо. Итак, "Блюз в ми-миноре".
По прокуренным кухням чужих квартир, По пыльным дорогам из трактира в трактир, По асфальту шоссе ты меняешь город на город. Шесть серебряных нитей к шести колкам Словно мост к тому дому — да через века Словно голоса звук, что тебя по ночам все тревожит. Время — как сон. Тянется вновь под ногами перегон. Что столетья тебе — лишь пригоршня песка, Да только топчется в сердце глухая тоска, Превращая час в век, разрывая виски тупой болью. Ты кричишь, что ты в норме — наивная ложь. На лице капли — слезы? — да нет, просто дождь. Отчего же их вкус горчит во рту морской солью? Время — как сон. Тянется вновь под ногами перегон.Соло. С трудом поднимаю глаза.
Она в зале.
И что? Что — теперь?
Он рядом.
Как — теперь?
Танец пальцев по струнам; изломанный блюз, Скрытый от вдохновенья, забывший про муз, Рожденный лишь памятью короткого прикосновенья. Над умолкнувшем звуком спускается ночь, Снова пытка бессоницы — кто в силах помочь? Тебе известен ответ. Он плывет в стекле застывших мгновений. Имя — как сон. Тянется вновь под ногами перегон.Финальное соло. Кода.
Тридцать секунд молчания. Потом — робкие аплодисменты.
— Не надо. Не надо. На поминках не чокаются.
В зале — тишина.
Поминки… Кого поминаем?
— Что это ты в черном?
— Траур.
— По кому?
— По мне.
Откуда? Не помню… Может быть, из меня…
Все снова: текст, вступление, песня, кода. Тишина. И опять…
Зал качается перед глазами. Я играю… Что я играю? Впрочем, не важно. Я отдался на волю пальцев и струн — и не важно, что будет потом. Терять мне уже нечего…
— Одна из двух песен, спетых мной на моем первом публичном выступлении — это был менестрельник в Фор-Меносе осенью 1997 года. песня посвящается…
Запрокидываю голову, вспоминаю…
— "Той, чье имя с одного древнего и почти уже забытого языка переводится как "солнечный луч", а с другого, более сейчас известного, — как "воздух"". Я тогда очень любил подобные загадки — и не разлюбил их до сих пор. А в качестве подсказки… Та, кому я посвятил эту песню, сейчас сидит в этом зале.
Рука в руке Распахнута душа Рука к руке Последние слова Рука к руке Текут чертой года Рука к руке Границей навсегда Целых три года. Три года. Всего три года. Всего… Разве это так много? Рука в руке Теперь — последний раз Рука к руке Прошу, не лги — хотя бы сейчас Рука к руке Надежная стеклянная стена Рука к руке Не рухнет ни от яви, ни от сна Рука в руке Пора… Прости… Прощай Рука к руке Тебе любовь, ему печаль Прощание. Прощение. Прошение. Разве я так много просил? Прости… Рука к руке Через далекий путь Рука к руке Рук не соприкоснутьВот я опять что-то говорю… Зачем? Кому? Разве кто-то поймет?
— Знаете, я не верю в бога. Я не умею молиться. Но одну молитву я все же знаю наизусть. Молитву моей возлюбленной. Молитву в стиле blues.
Amen… Гортанный колокол Излился в бездонное небо Разбился в бездомной полночи Ересь… Любовь… Все — небыль… Из полыни да из ветра Сплети мне венок Венок горький, венок погребальный… Боги, боги, которых нет, как слова-то к месту… Ты укрой меня воздухом, Вспыхни надо мной солнцем в небе Научи меня жить без Тебя… Я ни в чем не виноват перед Тобой Отпусти меня…Она поднимает глаза, и наши взгляды встречаются — через полумрак зала, через ряды кресел… Это невозможно — но есть день, когда преступаются все грани…
Словно струна…
Так вот, милая…
Зачем, Странник?
Я люблю Вас…
Это не повод.
Не повод — для чего?
Так распинаться на сцене, делать из всего жизненную трагедию.
Я не делаю — так есть. Простите. Я так и не научился просто любить.
Он тормошит ее за плечи, потом притягивает к себе и она прячет голову у него на груди.