Конец света

На Корсике мистер Саттертуэйт оказался по милости герцогини. Признаться, здесь он чувствовал себя не в своей стихии. На Ривьере он, во всяком случае, имел все удобства — которые для почтенного джентльмена всегда значили немало. Но, как ни дорожил он своими удобствами, он также дорожил и дружбою герцогинь. Да, у мистера Саттертуэйта, человека достойного, вполне безобидного и в целом положительного, была эта слабость: он любил цвет общества. Герцогиня Лит как раз и представляла самый что ни на есть цвет. Родословная у нее была идеальна: отец герцог, супруг герцог — и ни одного чикагского мясника.

В остальном же она была вполне заурядная и неприметная с виду старушка, более всего любившая украшать свои платья черным стеклярусом. [1] У нее было множество бриллиантов в старомодной оправе, которые она носила точно так же, как в свое время ее мать — то есть цепляла их на себя без разбору, куда попало. Кто-то однажды предположил, что герцогиня становится посреди комнаты, а ее служанка ходит вокруг нее и пригоршнями швыряет в нее брошки.

Она щедро жертвовала деньги на всяческие благотворительные нужды и искренне заботилась о своих иждивенцах и различного рода попрошайках, однако в мелочах бывала очень прижимиста. Она, например, любила прокатиться за чужой счет и, делая покупки, всегда яростно торговалась.

Теперь герцогине приспичило ехать на Корсику. Канны наскучили ей, к тому же она рассорилась с Мануэлем — владельцем отеля из-за цен на комнаты.

— Вы, Саттертуэйт, едете со мной, — не терпящим возражения тоном объявила она. — В наши годы нам с вами можно уже не бояться сплетен.

Мистер Саттертуэйт был втайне польщен. Прежде ему вообще не приходилось бояться сплетен — для этого он был фигурой слишком незначительной. Сплетни о них с герцогиней? Недурно!

— Там очень живописные места, — сказала герцогиня. — И корсиканцы — сущие бандиты! К тому же, говорят, все так дешево… Наш Мануэль совсем обнаглел! Таких надо сразу ставить на место. Пусть не думают, что порядочные люди согласятся терпеть этот грабеж — я ему так прямо и сказала!..

— По-моему, туда лучше всего долететь самолетом, — сказал мистер Саттертуэйт. — Из Антибского аэропорта.

— Однако, это может встать нам в копеечку, — осадила его герцогиня. Выясните это, ладно?

— Непременно, герцогиня.

Мистер Саттертуэйт все еще пребывал в радостном возбуждении, невзирая на то, что в путешествии ему явно отводилась роль престарелого мальчика на побегушках.

Узнав стоимость авиабилета, герцогиня наотрез отказалась лететь.

— И они надеются, что я выложу такие деньги за опасный перелет на каком-то дурацком самолете?

И мистеру Саттертуэйту пришлось целых десять часов терпеть неудобства морского путешествия. Во-первых, он решил, что, коль скоро отплытие назначено на семь вечера, то на борту пассажирам будет предложен ужин. Однако никакого ужина не было. Во-вторых, ночью начался шторм, и маленький пароходик болтало из стороны в сторону. В итоге, высаживаясь рано утром в Аяччо, мистер Саттертуэйт был ни жив ни мертв.

Герцогиня, напротив, выглядела свежей и отдохнувшей. Ее никогда не смущали некоторые неудобства, если они позволяли ей что-нибудь сэкономить. Вид набережной с пальмами в лучах восходящего солнца вызвал в ней новый прилив энтузиазма. Местные жители, кажется, высыпали встречать пароходик в полном составе. Пока спускали сходни, с берега доносились взволнованные выкрики и советы.

— On dirait, que jamais avant on n'a fait cetto manoeuvre la! [2] — с видом знатока заявил толстый француз, стоявший неподалеку.

— Мою служанку, дуреху, всю ночь тошнило, — сообщила герцогиня.

Мистер Саттертуэйт улыбнулся побледневшими губами.

— По мне, это просто перевод продуктов, — бодро продолжала герцогиня.

— А что, были какие-то продукты? — ревниво поинтересовался мистер Саттертуэйт.

— У меня с собой случайно оказалось печенье и плитка шоколада, — пояснила герцогиня. — Когда стало понятно, что ужина не будет, я все отдала ей. Простолюдины всегда бывают недовольны, когда их вовремя не покормить!

Победные возгласы зевак возвестили о том, что сходни наконец спущены, бандитского вида корсиканцы дружно, как кордебалет из театра музыкальной комедии, бросились на палубу и начали силой вырывать у пассажиров багаж.

— Пойдемте, Саттертуэйт, — сказала герцогиня. — Мне нужна горячая ванна и кофе!

Мистеру Саттертуэйту было нужно to же самое, однако и тут ему не совсем повезло. В дверях отеля путешественников с поклоном встретил управляющий, и их тут же провели в комнаты. Герцогине достался номер с ванной, а вот в номере мистера Саттертуэйта таковой не оказалось, и ему было предложено воспользоваться ванной в чьем-нибудь номере. Рассчитывать на то, что вода в столь ранний час окажется горячей, не приходилось. Ему принесли кофейник, и он выпил чашечку крепкого черного кофе. Через открытое окно в комнату лился наполненный благоуханием свежий утренний воздух. День сверкал ослепительной зеленью и синевой.

Гарсон, принесший кофе, торжественно взмахнул рукой, обращая внимание постояльца на вид из окна.

— Ajaccio, — с пафосом произнес он. — Le plus beau port du monde! [3]

— И тотчас удалился.

Глядя на снежные вершины, белеющие над синевой бухты, мистер Саттертуэйт склонен был с ним согласиться. Он допил кофе, лег на кровать и вскоре уснул.

За обедом герцогиня пребывала в прекрасном настроении.

— Саттертуэйт, это как раз то, что вам нужно, — объявила она. — А то вы держитесь за свои драгоценные привычки, как старая дева! — Она обвела лорнетом столовую. — Надо же, — воскликнула она, — тут, оказывается, Наоми Карлтон-Смит!

Она указала на ссутуленную спину девушки, одиноко сидящей за столиком у окна. У девушки были черные, неровно подстриженные волосы и платье, сшитое, похоже, из мешковины.

— Художница? — спросил мистер Саттертуэйт. Он был мастер угадывать, кто есть кто.

— Художница, — кивнула герцогиня. — Во всяком случае, так себя именует. Я думала, она все еще слоняется неизвестно где. У девицы ни гроша за душой зато такая гордячка! И к тому же с причудами, как все Карлтон-Смиты. Дочь моей покойной кузины.

— Она, стало быть, из Ноултонов? Герцогиня кивнула.

— Родственники ее терпеть не могут, — добавила она уже по собственной инициативе. — Девушка-то она неглупая, но повадилась проводить время в Челси и там спуталась с каким-то прохвостом — он писал то ли стихи, то ли пьесы, то ли еще бог знает какую ерунду — в том же духе. Конечно, его писанину никто не покупал — и тогда он додумался у кого-то украсть драгоценности… На том и попался. Не помню точно, сколько ему дали. Кажется, лет пять. Да вы, наверное, слышали: это же было прошлой зимой.