Чтение онлайн

— Послушай, я знаю одно: у парня был шанс — мы дали ему этот шанс. Он ведь несколько лет входил в нашу компанию — компанию нормальных людей, нормальных ребят и девчонок… Так вот, он этим шансом не воспользовался, не сумел стать нормальным человеком…

— Ага, а после той негодяйской шуточки, которую мы над ним учинили под самый конец, уж и подавно.

— Негодяйской, говоришь? Да ведь он сам напросился! Скажешь, нет? Разве ты не знаешь… не знал, что однажды он сунулся к Марибель, в смысле — распустил руки?.. Во всяком случае, попытался сунуться, и было это в пикапе Ибаньеса, на обратном пути отсюда в город.

— Нет, я ничего такого не знал.

— Ну вот, теперь знаешь… Ему еще повезло, что Марибель не подняла шума и не опозорила его перед всеми.

Хинес молчит, пристально глядя на Уго, который после паузы продолжает:

— А что касается шутки… Мы же тогда все вместе решили это сделать, Хинес, запамятовал, что ли? Если бы он отреагировал должным образом, наверное, он еще мог бы стать нормальным и так далее. Ему ведь было нужно именно что-то в этом роде: переспать с хорошей бабой, чтобы вся дурь из него разом выскочила.

— Не могу понять, как ты можешь такое говорить? Ты… ты человек, ты был… актером, ты должен тонко чувствовать, уметь сопереживать. Неужели тебе до сих пор кажется, что это подходящий способ заставить кого-то начать новую жизнь?..

— А ты рассуждаешь совсем как он! Да, именно, мне кажется, что это вполне подходящий способ! Во всяком случае, стоил он нам недешево! Да и тебе тоже, между прочим, он казался вполне подходящим, когда мы это затевали.

— Ладно, давай замнем… Ясно, что мы смотрим на ту историю по-разному. Пошли к нашим. — Хинес отделяется от стены и идет к двери. Уго следует за ним. — Кстати… ты как думаешь, он все-таки приедет?

— Кто?.. Пророк? — спрашивает Уго, резко останавливаясь. — Ну как он может приехать в такое время? Нет, он уже не приедет, не приедет! Я ведь сразу сказал, что он не приедет.

— Да, но… дело в том… меня удивляет Ньевес, она беспокоится… страшно нервничает. Ты разве не заметил?

— Заметил, но… сам знаешь, какая…

— Да, «сам знаешь, какая Ньевес», — я уже это слышал, — перебивает его Хинес, даже не стараясь скрыть раздражения, — но меня удивляет, что она так психует, что она на самом деле боится, не случилось ли чего с Андресом…

— С Андресом?

— Да, с Андресом! Не случилось ли с ним чего по дороге сюда — ну, авария какая-нибудь, или неполадка в машине, или еще что-то вроде того… Она ведет себя так, как будто знала, наверняка знала, что он приедет.

Уго делает последнюю затяжку и отшвыривает окурок, прежде чем сказать:

— Ладно, я иду к ним. Мне нужно выпить — виски, по крайней мере, хватит всем, я об этом позаботился… Да и тебе тоже пойдет на пользу хороший глоток.

— Подожди, подожди… я с тобой, — говорит Хинес, трогаясь следом за Уго, но успевает догнать того лишь у светящейся двери приюта.

Почти вся еда со стола уже исчезла. Только на некоторых погнутых и забытых тарелках уныло лежат какие-то остатки: самые неприглядные кружки колбасы, самые неаппетитные и блеклые квадратики сыра — то, что никто не рискует съесть, даже когда люди поглощают пищу рассеянно, от нечего делать, хотя желудок уже полон. Мало-помалу и как-то незаметно бой выиграли бутылки, и теперь они, горделиво празднуя блистательную победу, возвышаются над безжизненными тарелками и смятыми салфетками. Большие пластиковые бутылки с прохладительными напитками — красные и черные, оранжевые, лимонно-желтые — обрели особую упругость и плотность под давлением газа. Но есть и другие — скромные бутылки с вином, теперь ставшие прозрачными, а еще разной формы граненые бутылки с более крепкими напитками.

Табачного дыма нет, но воздух в зале тяжелый, наполненный гнетущей смесью музыки, разговоров и тусклого, унылого света. Мужчины и женщины постепенно отошли от стола, словно устыдившись своей недавней прожорливости, и теперь они возвращаются туда только для того, чтобы наполнить стаканы, или бросить салфетку, или опереться на край стола, повернувшись к нему спиной.

Мощности музыкального центра не хватает для просторного зала с очень высокими потолками. В конце концов было решено оставить небольшую громкость, так что время от времени можно уловить лишь долгую высокую трель неопознанного тенора на диске Il Divo, который Рафа, довольный и гордый своим вкладом, привез вместе с пятью другими.

Несмотря ни на что, разговоры звучат оживленно, а группки беседующих то и дело спонтанно формируются и распадаются. В этом сказывается как стремление одних хоть немного подвигаться, так и желание других оставаться на месте.

— Ампаро утверждает, — говорит Марибель, держа в руке стакан, до краев наполненный оранжадом, — что видела людей рядом с одним из домов, в саду, кроме того, под навесом там стояла машина.

Марибель — искусный макияж, влажные завитки сделанной в парикмахерской прически — ведет спор с наивной пылкостью, которую подхлестывает скептическое выражение на лицах Ибаньеса и Уго.

— Значит, только ей одной удалось кого-то узреть в этом проклятом поселке, — говорит Ибаньес. — Я ехал с ней в одной машине и за всю дорогу не видел ни души.

— И я тоже никого не заметил, — подхватывает Уго. — Я проезжал, когда уже совсем стемнело, и вокруг не было ни огонька. Я еще обратил на это внимание, потому что помню: раньше, когда мы сюда наведывались, несколько домиков стояло вдоль самого шоссе.

— А ты не путаешь с той дорогой, по которой мы пешком поднимались на гору? — спрашивает Ибаньес. — Там-то, без всякого сомнения, было полно домов, а у шоссе мне запомнилось только два или три.

— Ну вот! — ворчит Уго. — Теперь еще ты будешь! В этом поселке больше никто не живет — и точка!

Уго держится неприязненно, ему явно хочется выплеснуть свое раздражение. Между тем его стакан, еще недавно наполненный до краев, стремительно пустеет — Уго то и дело отхлебывает из него.

— Знаете, а я бы предпочла, чтобы вокруг было побольше народу, — признается Марибель, — меня пугает этот лес — он такой мрачный, такой дикий… Раньше все было по-другому.

— Все было точно так же! — перебивает ее Уго. — Это мы сами изменились, особенно вы, женщины… от любой ерунды душа в пятки уходит.