Чтение онлайн

Ликвидировали четыреста шестнадцать, а в списке четыреста семнадцать. Еще один. Этот особый. Это американский инженер, специалист по подслушиванию. Этого Холованов лично стреляет.

Вот и все. И вечер.

Хорошо вечером на Волге. Лещ в плавнях плещет. Из-за реки песня плывет. Пароход колесами шлепает. Бакены загорелись. Красные и белые огонечки.

Все в команде исполнителей любят массовые расстрелы. Потому как массовый на свежем воздухе. Когда десять, двадцать, тридцать клиентов в кремлевском подвале исполняют, то романтики никакой. Отработал день и едешь усталым домой в трамвае среди таких же уставших за день людей.

А если больше сотни, так это на природе. Лес. Река. Вечер у костра. После исполнения – по сто граммов. Это воспринимается как медикамент. Как кисленькая витаминка после укола. Ста граммов не хватает. Душа больше просит. Потому вечерами после расстрелов каждый свое достает.

Все – на общий стол. В такие вечера ранги не признаются. Все – свои. Все – друзья. Все – певцы.

Что больше всего сплачивает людей? Совместная работа. Чем труднее работа, чем ответственнее она, тем крепче дружба между теми, кто ее выполняет.

Пылает костер, жаром пышет, искры хороводом в небо, тушенка в банках, колбаса копченая – не разрежешь. Дядя Вася-вязатель палочкой картошки печеные из огня катает.

А водка горькая.

– Дракон, мне непонятно.

– Объясняю. Допустим, Жар-птица, тебе надо разогнать миллионную толпу. Это просто. Надо выдернуть из толпы любого, первого, кто попался под руку, и молотить его ногами. Молотить на виду толпы так, чтобы рядом стоящим все подробности были видны. Молотить до тех пор, пока брыкаться не перестанет. Затем выдернуть из толпы еще одного. И молотить. Когда мы пойдем за третьим, толпа побежит. Монолитная смелость толпы складывается из маленьких страхов составляющих толпу единиц. Задача: раздробить толпу на единицы. Раздробить единство на мельчайшие составляющие. Разделяй и властвуй. Примерно такая же работа и у товарища Сталина. Только он контролирует не уличную толпу, а толпу кабинетную, толпу хамов и проходимцев, дорвавшихся до власти. Если товарищ Сталин не будет их стрелять, они сожрут все общество и пропьют все его богатства. Чтобы управлять управителями, товарищ Сталин вырывает любого и молотит ногами на виду у остальных.

– Это мне ясно: дорвавшихся до власти надо стрелять, я это давно поняла. Но я не понимаю другого. Если стрелять мало, то власть не удержишь… А если стрелять много, власть потеряешь… Мне непонятно, как найти оптимальный уровень террора?

– Думаю, что этот уровень может быть найден только в повседневной практике. Верю, товарищ Сталин интуитивно чувствует тот уровень террора, который надо достичь, и тот рубеж, который при этом нельзя переступить.

– Не кажется ли тебе, Дракон, что сейчас, летом 1938 года, чистка достигла высшей точки, и ее пора сворачивать?

– Товарищу Сталину виднее.

– Не кажется ли тебе, что товарищ Сталин критическую точку уже проскочил и в случае, если НКВД попытается взять власть, товарищу Сталину просто не на кого будет опереться?

– Ты переутомилась.

– Можешь говорить, что тебе нравится, но однажды я сидела в монастыре и смотрела на телефон.

– Это ужасно интересно.

– Я смотрела на телефон, и мне пришла в голову мысль, что самый простой способ совершить государственный переворот – это отключить телефоны товарища Сталина. Без связи нет управления, без управления нет власти. Отключить кого-то от систем связи – значит, отключить от власти.

– Совсем нелегко отключить системы связи.

– Сейчас нелегко. Сейчас – одна столица и все линии связи сходятся к Москве, но скоро будет запасная подземная столица в Жигулях… Один вождь на две столицы. Скажи, Дракон, предусмотрел ли товарищ Сталин какой-то предохранительный механизм, чтобы не позволить заговорщикам воспользоваться одной из столиц в его отсутствие.

– На эти вопросы я не отвечаю.

– Тогда этот вопрос я задам товарищу Сталину.

– Эй, девочка, ты рискуешь… Товарищ Сталин занимает пост Генерального секретаря уже шестнадцать лет. За эти годы ему никто вопросов не задавал.

В Москве – липкая духота.

Нечем в Москве дышать. Москва ждет грозы. Москва жаждет очищения.

Необычная обжигающая жара разлилась над Москвой, проникла во все закоулочки, выжгла чахлые деревца. Истоптал траву народ московский. Пыль в лицо.

А в кабинет Народного комиссара внутренних дел, Генерального комиссара государственной безопасности Николая Ивановича Ежова жара доступа не имеет. Старый прием: с раннего утра, еще до восхода солнца, надо плотными тяжелыми шторами закрыть все окна. И не только в кабинете, но и во всех коридорах. Жара сквозь толщу стен не проникает – она проникает сквозь окна. Жара раскаляет все внутри. Но стоит окна плотно завесить… Вот почему во всех жарких странах окна ставнями решетчатыми закрывают – не пустить прямые лучи солнца внутрь. Вот и весь секрет. Так и в поездах. Довелось Николаю Ивановичу исколесить Россию. Тот же рецепт: если в жаркое время во всем вагоне с самого утра закрыть шторы, и так вагон весь день держать в полумраке, то он не раскалится внутри. И сохранится прохлада.

Говорят, в Америке придумали машину в окно. Внутрь той машины набивают лед, работает вентилятор и гонит горячий воздух через лед, воздух охлаждается и холодная струя попадает в комнату. Лед в машине тает, и вода через трубочку сбрасывается в канализацию. Как только весь лед растаял, нужно новую порцию зарядить, и снова включай вентиляторы. Надо бы такую машину заказать в Америке. А сейчас пока шторы спасают. Они закрыты. Только в уголках, где шторы неплотно к стенам прилегают, чуть брезжит свет.

Прошел Николай Иванович Ежов вдоль стола. Пять минут от одного края до другого. И пять минут – назад.

Прошел туда мимо пятиметрового портрета. Прошел назад мимо того же портрета. На портрете – человек в сапогах, в солдатской распахнутой шинели, в зеленом картузе.

– Товарищ Сталин. Она намерена задать вопрос.

– Товарищ Холованов, я занимаю пост Генерального секретаря уже шестнадцать лет, и за эти годы мне никто вопросов не задавал.

– Она это знает, товарищ Сталин.

– И тем не менее?..

– И тем не менее…

– Зовите.

Народный комиссар связи СССР, комиссар государственной безопасности первого ранга Матвей Берман энергично козырнул сержантам государственной безопасности. А сержанты, распахнув перед ним створки дверей, вскинули винтовки в положение «На караул». Глубокий смысл в том приветствии: в наших руках оружие, но вам, дорогой и любимый комиссар государственной безопасности первого ранга, мы не препятствуем, мы не загораживаем ваш путь, винтовки наши устремлены в небо, как шлагбаумы, поднятые при вашем приближении.