Кореец
Шрифт:
Но для этого нужны были люди. Музыканты. Не гении-самородки, горящие своим искусством, — с такими я нахлебался в прошлой жизни. Мне нужны были рабочие лошадки. Талантливые — да. Но послушные, управляемые, не избалованные славой и деньгами. Готовые играть то, что скажут, и так, как скажут. Пластилин, из которого я вылеплю то, что нужно.
Но без денег, всё это пустые мечты Нужен стартовый капитал.
Нужны выходы на теневые каналы. Фарцовщики, цеховики, люди с «возможностями» — те, кто умел делать деньги в обход государства. Моя прежняя сеть контактов здесь была бесполезна — все они либо еще дети, либо вовсе не родились. Придется строить все с нуля.
Как-то вечером я сидел над листком бумаги, чертил схемы будущей группы, прикидывал состав, репертуар… Марина вошла тихо, как всегда. Заглянула через плечо. От нее пахло чем-то аптечным и немного — моими сигаретами «Ява», которые она иногда таскала у меня.
— «Ансамбль»… «Репертуар»… «Рок»? — она с удивлением прочитала мои каракули. — Ты что, Миша, серьезно? Музыкантом решил заделаться?
— Не музыкантом, — поправил я. — А тем, кто делает музыкантов. Продюсером, если хочешь.
Она пожала плечами. Музыка ее не трогала. Кажется, ее вообще мало что трогало, кроме чужой боли. Странная она была, моя спасительница.
— Дико это как-то… — заметила она, разливая чай по стаканам в подстаканниках. — Ты же борец. Чемпион. Дед Дунхо говорил, ты сможешь вернуться…
— Дед много чего говорил, — отрезал я резче, чем хотел. — Но шея у меня была свернута. И даже если она теперь на месте, бороться я больше не буду. Хватит. Надоело калечиться ради медалек, кубков-вымпелов и поездки в Аргентину. Хочу другого. Своего.
Тут я почти не врал. Мысль о возвращении на ковер вызывала тошноту. Другое дело — музыкальная тусовка. В прошлой жизни я был там заметной фигурой, да. Но всегда — вторым номером. За спинами звезд, которых сам же и раскручивал. Таскал каштаны из огня для других. Хватит! Теперь я сам буду решать, кто станет звездой. И стану ею сам, пусть и в другом качестве.
— А ты… разбираешься в музыке? — в ее голосе было неподдельное недоумение.
— Ещё бы! — сказал я ей. — Ты забыла, мой рассказ о Марке Северине из будущего?
— Я не забыла, но…
— Ага, всё-таки, не веришь. А между прочим, я знаю, какие песни будут петь следующие пятьдесят лет! Знаю, какие мелодии заставят рыдать целые стадионы и какие тексты станут гимном поколений! Я могу напеть тебе хиты, которые еще не родились в головах авторов! Могу назвать имена звезд, которые сейчас ходят в детский сад!
Она только улыбнулась и отпила чаю.
— Понятно, — сказал я, — с сумасшедшим лучше не спорить. Он же не буйный, бредит себе потихоньку. Так?
Марина задумчиво покачала головой.
— Самое странное, Миша… или Марк… — сказала она тихо. — То, что я тебе… верю. Не головой, нет. Головой я понимаю, что это бред. А вот… внутри… Верю. Дед говорил, иногда надо слушать не ушами, а сердцем. Наверное, это оно и есть.
Она затушила сигарету в пепельнице из консервной банки.
— Завтра пойдем к Вере Пак. У нее муж, Саша, работает администратором в ДК «Серп и Молот». Там всякие ВИА играют. Может, там твои… музыканты найдутся.
Я вскочил так резво, что едва не снес стол. Это был шанс! Настоящий! ДК, самодеятельность — это же клондайк 60-х! Там кипела жизнь, там рождалось все новое, там можно было найти голодных, злых, талантливых ребят, готовых играть за идею… или за скромный гонорар.
— Маринка! Ты… ты золото! — я схватил ее руку, и с показным энтузиазмом стал покрывать её поцелуями.
— Да щекотно же! — она отняла руку, но не сердито. Наши отношения были сложной конструкцией — ни любовники, ни друзья, ни пациент с сиделкой. Что-то среднее, неопределенное.
— Это невероятно важно! Мариночка, ты не представляешь, как это важно!
— Почему же не представляю? — она посмотрела на меня своим глубоким, чуть печальным взглядом. — Представляю. У каждого должна быть своя музыка. Или своя боль, которую лечишь.
В ту ночь я почти не спал. В голове звучали будущие хиты. Моя память была шахтой полной золота, которое ещё предстояло добыть.
Наутро мы с Мариной отправились к Вере Пак. Она жила в районе метро «Сокол», в сталинской пятиэтажке, построенной для работников завода. Муж Веры работал в ДК сначала завхозом, а теперь администратором и без преувеличения знал там каждый гвоздь.
Чистый подъезд, занавесочки на окнах, горшки с цветами на подоконниках, запах щей и жареной картошки из-за дверей
Вера Пак встретила нас радушно, засуетилась.
— Сашка! — крикнула она мужу — Тут Миша с Мариной пришли! Помнишь, тот самый борец, который…
— Помню-помню, — пробасил Александр, появляясь из кухни с полотенцем на плече. — Который с того света вернулся.
Он оказался именно таким, как я и представлял — крепкий хозяйственник с инженерной бородкой и цепким взглядом. Рукопожатие — как тиски.
— А, Михаил! Наслышан, наслышан! Живучий ты, парень! Вера говорила: их дальневосточный колдун тебя лечил…
— Ага, колдун, — усмехнулся я, — и вот эта вот фея, — приобнял Марину за плечо. Она смущенно заулыбалась.
— Да, — согласилась Вера, — Маринка у нас сокровище, любого на ноги поставит! Ну, проходите, чего в дверях стоять. Чайник как раз свистит.
За столом, уставленным вазочками с вареньем и сушками, я начал осторожный зондаж. Про ДК, про ансамбли, про то, кто сейчас «на волне».
Александр оживился. Оказался меломаном — пластинки западные собирал, через фарцу доставал. Сам когда-то на гитаре бренчал.
— Талантов хватает, — говорил он увлеченно. — Градский вот у «Скоморохов» — голосина! «Сокол» еще пыхтит, старички… А так — «Славяне» жару дают! Играют рок-н-ролл не хуже англичан, без дураков. И на своём оборудовании, самодельном!
— Самопал? — я изобразил вежливый интерес.
— А то! Энтузиасты везде есть. На радиозаводе усилки спаяют, на мебельной фабрике колонки склеят! Клавишник у них — гений! Из старой немецкой фисгармонии сделал такой орган, что «Хаммонд» отдыхает! Вот где ребята ищут себя!